Ахмед взял плоскогубцы в свою лапищу, и они в его руке стали выглядеть как игрушечные ножницы. Попробовал — щёлк, щёлк, щёлк. Глаза у Ахмеда стали — Дядя Жора честно сказал бы — детские.

—Это сильно, — оценил Ахмед. — Очень сильно. Это вещь.

—Бери. На пользу. У тебя они работать будут.

—А у тебя? — спросил Ахмед.

—А у меня их в гараже на Борщаговке ещё трое таких лежит. Бери, друг. Бери.

И только Ахмед, не спуская глаз с плоскогубцев, бережно положил их рядом с собой, как Дядя Жора вынул следующее.

Моток.

Чёрный, твёрдый, скрученный туго, как маленький бублик, кольцом. С внешней стороны — гладкий, блестящий. Дядя Жора положил моток на шкуру и посмотрел на Ахмеда.

—Это, Ахмед, — сказал он, — называется изолента.

—Что?

—И-зо-лен-та. — Дядя Жора, не торопясь, нашёл кончик. Отлепил. Размотал немного. Прозрачно-синяя матовая лента, гладкая, ровная, чуть липкая с одной стороны. — Видишь — лента. С одной стороны — клеится. С другой — не клеится. Можно ею что угодно к чему угодно прилепить. Можно намотать. Можно склеить. Если у тебя сломалась палка — обмотал место сруба этой штукой, и палка снова целая. Если у тебя порвалась шкура — обмотал, и снова не рвётся. Если...

Дядя Жора замолчал. Потому что увидел лицо Ахмеда.

Лицо у Ахмеда было — Дядя Жора потом признался самому себе — как у мальчишки, которому показывают первый в его жизни мобильный телефон. Глаза распахнуты. Брови приподняты. Челюсть приоткрыта. Громадные ручищи замерли в воздухе, словно боясь притронуться.

—Это, — медленно и почти беззвучно сказал Ахмед, — это, мужик. Это — то самое.

—Чего то самое? — растерянно спросил Дядя Жора.

—Это то самое, что мне в Атлантиде во сне снилось. Иногда. Очень редко. Чёрная лента, которой можно всё. Я её во снах видел. Я думал, это богиня Иссида мне показывает. А она, выходит, у тебя в сумке.

Дядя Жора, понимая, что попал не по адресу, а угодил прямо в религию, осторожно ответил:

—Бери, Ахмед. Это, считай, божественное. Тебе.

Но Ахмед, как ни странно, не схватил моток сразу. Он сел поудобнее, скрестил под собой ноги (этакий пещерный медитатор-каратэка ростом с трамвай) и серьёзно сказал:

—Жора. Я тебе так не возьму. Это вещь большая. Это — обмен. У меня для тебя есть, чем заплатить. И заплачу. Слышь, Жора. Ты на чём вообще одежду носишь? У тебя на куртке какие-то узоры, какие-то блестящие штуковины, какие-то нитки железные. Это — реликвия. Это, мужик, по нашим временам — драгоценность. Я тебе предлагаю обмен. Изоленту — мне. А я тебе — шкуры. Полный комплект первобытной одежды. Тёплые, проверенные, ни одной дырки. Я тебе свою летнюю отдам, ту, что почти не носил. У меня вторая ещё есть.

—Ахмед, — мягко вмешался Жека. — Ты, прежде чем менять, посмотри. У человека куртка-то — городская, не для тундры. Может, ему в его городе она нужнее.

—Жека, — серьёзно ответил Ахмед. — Эту куртку Жора в городе купит ещё сто таких. А мне такой моток ленты не появится у меня в гостях ещё двенадцать тысяч лет.

* * *

И тут Дядя Жора понял, что Ахмед прав.

Он понял это по-мужицки, очень спокойно. Действительно — Жора куртку себе на Борщаговке купит. Действительно — на Борщаговке у него таких изолент будет ещё столько, сколько надо. А Ахмед сидеть тут двенадцать тысяч лет — и эта лента у него будет один моток. И всё.

—Ахмед, — сказал он, — я лучше тебе изоленту просто так подарю. От души. Потому что я тебя слышу и думаю — да, тебе она тут нужнее, чем мне там. А шкуры... шкуры, я подумаю.

—Так не пойдёт, — твёрдо сказал Ахмед. — У нас в Атлантиде так не пойдёт. Подарок — это уважение. Без обмена — это унижение. Ты мне даришь — я тебе дарю. Тогда мы оба сильнее. Так у нас правило было.

—Слушай атланта, — заметил Жека. — Он у нас, между прочим, прорицатель четвёртого посвящения. Чувствует. Бери шкуры. И, я думаю, ты прав, что и куртку тут лучше оставить. Тебя сейчас отсюда дёрнет, ты в город свалишься в шкурах — посмеются, но согреешься. А куртка у меня тут поработает.

Дядя Жора подумал. Подумал ещё. И — кивнул.

—Лады, мужики. Обмен.

* * *

Из угла пещеры Ахмед вытащил два туго свёрнутых тюка. Развязал. И начал доставать.

Сначала появилась длинная шкура серого зверя — Дядя Жора потом понял, что волка, — с мехом мягким, плотным, не пахнущим ничем, кроме чистой шкуры и каких-то местных трав, в которых её, видимо, выдерживали. Шкура была сшита крупными жильными нитками так, что получалось нечто между плащом и накидкой, с прорезью для головы и широкими рукавами без локтей.

—Это — главное, — пояснил Ахмед. — Поверх всего. Как у тебя куртка.

Потом он вытащил рубаху — из шкуры помельче, мягкой, серенькой. Тоже сшитую жилами, грубо, но честно.

—Это — внутри. Под главное.

Потом штаны. Тоже шкурные. Тёплые. Длинные. На одной завязке у пояса.

—Это, понятно, нижнее.

И, наконец, обувь.

Обувь была не пара чувяк. Обувь была две мешковатые штуки, похожие на чуни — большие куски шкуры мехом внутрь, с длинными ремешками, которыми их полагалось приматывать к ноге, как мама приматывала ребёнку валенки в детском саду. Дядя Жора, посмотрев на эти чуни, мысленно усмехнулся. Это были не его берцы сорок шестого размера. Это были чуни.

—Ну, — сказал он, — давайте мерить.

И в этот момент Ахмед, посмотрев на его берцы (а они у Жоры стояли возле шкуры — он их с вечера снял, когда устраивался спать), впал в особое состояние. Лицо у него стало серьёзным. Глаза погрустнели. Он смотрел на Жорины берцы — крепкие, чёрные, со шнурками, на толстой рифлёной подошве, сорок шестого размера, с круглыми носами, на каждый — Дядя Жора, помнится, отдал в каком-то магазине у метро шестьдесят пять гривен в позапрошлый год, — смотрел Ахмед на эти берцы так, как смотрит мальчишка на чужой велосипед, которого у него никогда не будет.

Жека поймал этот взгляд. Хмыкнул.

—Ахмед, ты что, — мягко спросил он, — ты на ботинки Жоры смотришь?

—Угу, — горько подтвердил Ахмед. — Сильно смотрю. Это, мужик, — повернулся он к Дяде Жоре, — у тебя за обувь — это царь. Это в Атлантиде только жрецы первого посвящения такое носили. У нас сапоги были — кожа варёная, специальный мастер делал, год работы. А у тебя — лучше. Я вижу.

—Они у меня сорок шестого, — сказал Дядя Жора, и в этот момент в голове у него начала шевелиться одна простая, очень ясная мысль.

Ахмед, ростом за два с половиной метра, ногу имел — Жора скосился — где-то под пятидесятый. Берцы Жорины ему точно не на нос. Но... Дядя Жора прикинул. Сорок шестой — это, в общем-то, мужицкий хороший размер. У Ахмеда, видать, ноги к телу несоразмерные — у атлантов, может, такое бывало. Сорок шестой ему сядет не как чуни, но и не на босу ногу. Стопу, в общем, накроет. И ходить можно. И вода в них не зайдёт.

—Ахмед, — медленно сказал Дядя Жора, и поднял с пола свои берцы. — Слышь. Бери.

—Чего?

—Берцы бери. К изоленте. Я в твоих чунях похожу. Они мне в самый раз будут — я в них, как огурец в бочке.

Ахмед замер. Потом — Дядя Жора потом долго рассказывал — у атланта, у двухсполовинойметрового, двух- или трёхсотлетнего, бессмертного, видавшего конец Атлантиды, переплывшего полпланеты, прошедшего полконтинента, обнулявшегося раз в полвека, прорицателя четвёртого посвящения, — у этого Ахмеда у самого в глазах что-то блеснуло. Может, просто отблеск костра, поскольку Ахмед моргнул быстро.

—Жора, — сказал он тихо. — Так нельзя.

—Можно.

—Так, Жора, это... это не обмен. Это — больше.

—Нет, — мягко сказал Дядя Жора. — Это обмен. Я тебе изоленту и берцы. Ты мне шкуры и... — он посмотрел вопросительно на Ахмеда, — и что-то от себя. По правилу Атлантиды. Тогда мы оба сильнее.

Ахмед сидел и смотрел в пол. Потом медленно поднялся, тяжело прошёл в угол пещеры, к каменной полке, где лежал кожаный мешок с камнями. Постоял там. Подумал. Развязал мешок. Достал — Дядя Жора видел только спину, — что-то одно. Завязал мешок обратно. Вернулся к костру.