Аделика медленно открыла глаза. Вокруг стояла глухая, почти осязаемая темнота, которую едва разгонял тусклый, чадящий свет единственного факела, закреплённого на противоположной стене.

Она была в клетке. Лежала она на очень плохом подобии узкой кровати — точнее, на тонком футоне, грубо набитом жёстким сеном и сухой травой. Он служил единственной защитой от ледяной каменной скамьи, на которой и располагался. Лику закинули в самое сердце подземелий академии — древние, давно заброшенные казематы бывшей военной крепости, на прочном фундаменте которой когда-то, много веков назад, и возвели учебные корпуса. Израненный разум судорожно цеплялся за последние воспоминания: кабинет, сладковатый чай, ледяной, мертвенный взгляд ректора...

Ловушка захлопнулась.

Лика попыталась вскинуть голову, чтобы осмотреться и отыскать хотя бы призрачный путь к отходу, но тут же со стоном вернула её на место. В этот миг она была готова буквально отделить голову от тела — настолько сильно, оглушительно пульсировала боль внутри черепа. Это было странно, ведь она отчётливо помнила, что не ударялась, когда падала в кабинете.

Послышался скрежет тяжёлого засова. В полосе факельного света показался ректор. Какое-то мгновение он молча смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах, к удивлению Лики, промелькнула едва заметная, мимолётная капля жалости. Мужчина молча протянул ей небольшой флакон с мутноватой жидкостью — обезболивающее.

Кое-как приняв лекарство и почувствовав, как тиски в висках начинают медленно отпускать, Лика хрипло спросила, глядя на своего палача:

— За что?.. За что вы так со мной?

Мужчина снисходительно усмехнулся, и остатки жалости на его лице сменились привычным холодным безразличием.

— Так я тебе и рассказал всё прямо сейчас, деточка, — сухо отрезал он. — Лежи и не дёргайся.

С этими словами он развернулся и ушёл, оставив её наедине со звенящей тишиной подземелья.

С тех пор Лика потеряла счёт времени, ориентируясь лишь по тому, сколько раз ректор приходил к её клетке, когда она была в сознании. За время своего заключения она смогла досконально осмотреть каждый доступный дюйм своей тюрьмы и даже предприняла несколько отчаянных попыток выбраться. Но всё было напрасно. Магия её категорически не слушалась. Сырая энергия будто бы полностью покинула её каналы, оставив внутри лишь звенящую пустоту — точь-в-точь как тогда, в самом начале учебного года, во время прохождения изнурительных вступительных испытаний.

Один раз ректор застал её за очередной попыткой возвести хотя бы слабенький щит артефактора. Он остановился у прутьев и каркающе, зловеще рассмеялся.

— Можешь даже не пытаться магичить, Лика, — с каким-то извращённым удовольствием протянул он, наблюдая за её тщетными усилиями. — Стены этой крепости сложены из особого мёртвого камня. Он намертво блокирует любую магию и глушит абсолютно любой поисковик, армейский или министерский — без разницы. Никто тебя здесь не найдёт. Так что расслабься... и почувствуй себя наконец на моём месте. Я так живу большую часть своей сознательной жизни!

Время в казематах тянулось неравномерными, рваными кусками. Ректор продолжал приходить, и Лика начала замечать пугающую закономерность. Мёртвый камень стен сам по себе давил на каналы, но после каждого приёма принесённой им пищи или глотка воды магия внутри неё не просто засыпала — она исчезала совсем. Будто у неё заживо ампутировали какую-то важную, неотъемлемую часть души. Внутренний резерв высыхал до самого дна, оставляя лишь звенящую, мёртвую пустоту.

Она попыталась расспросить его об этом в один из визитов, надеясь выудить хоть каплю информации, но ректор лишь молча покачал головой, одарил её леденящим душу взглядом и ушёл.

Тогда Лика решилась на отчаянный шаг. Профессиональное чутьё и память о пансионе кричали: её травят целенаправленно, блокиратор подмешан в паёк. Когда мужчина в следующий раз принёс тарелку со склизкой похлёбкой и кусок чёрствого хлеба, Лика дождалась, пока его шаги стихнут в коридоре. Усилием воли заставив себя встать, она медленно пошла в самый тёмный, глухой угол клетки — туда, где ректор брезгливо приказал ей обустроить туалет.

Это было невыносимо, до тошноты унизительно. Оказавшись в углу, Лика не выдержала. Из глаз брызнули горячие, злые слёзы стыда и бессилия. Она плакала навзрыд, задыхаясь от того, во что превратили её жизнь, но тут же яростно, до красноты размазала слёзы по щекам окровавленной манжетой. «Не дождёшься», — мысленно прорычала она своему палачу. Превозмогая отвращение, Лика вылила похлёбку и раскрошила хлеб туда, в темноту нечистот, надеясь, что крысы уничтожат улики.

Так прошло ещё несколько дней. Без регулярной дозы блокиратора её магия, запертая мёртвым камнем, всё ещё дремала, но Лика кожей чувствовала, как внутри, подспудно, начинает медленно восстанавливаться и теплеть её истинный резерв. Несмотря на очень сильный голод, сковывавший тело и отзывавшийся слабостью в коленях, её грела и вела вперёд сама мысль о вернувшейся магии. Она продолжала искусно играть роль послушной, полусонной куклы.

В один из дней ректор вернулся не с тарелкой еды. В его руках был ворох грубой, мертвенно-белой ткани — ритуальный саван, похожий на длинную глухую тунику.

— Переодевайся, Лика, — сухо скомандовал он, бросая ткань сквозь прутья. — Время пришло.

Она перевела взгляд со жуткого савана на своё бальное платье. Пышная юбка была измята, шёлк покрылся слоем подземной пыли и копоти, а искусно вшитые драгоценные камни больше не ловили свет магических огней. Ей стало так отчаянно, до щемящей боли в груди жалко это платье. И дело было вовсе не в деньгах. Ей было больно за само творение мастерицы, за этот шедевр, который должен был кружиться в вихре вальса, а вместо этого сгниёт в казематах бывшей крепости.

Ректор демонстративно отвернулся спиной, давая ей возможность сменить одежду. Лика, изображая крайнюю слабость и едва передвигая ноги, начала стягивать испорченный наряд.

Это был её единственный, последний шанс.

Дрожащими, испачканными пальцами она залезла под корсет и нащупала кулон-маячок, который дал ей Альдо. Сжав латунную грань армейского кристалла, Лика попыталась активировать его, выжав из себя каплю свободной энергии, но ничего не произошло. Мёртвый камень старой цитадели поглотил импульс, словно тяжёлая вата. Ничего не получилось. Маячок упрямо молчал.

Проглотив подступивший к горлу ком безысходности, Лика спрятала бесполезную метку в кулак, наспех натянула через голову холодный белый саван и тихо произнесла в спину ректору:

— Я готова.

Мужчина обернулся, его взгляд скользнул по её шее, где всё ещё висел нательный кулон-накопитель, который она носила уже просто по привычке. Ректор лишь презрительно ухмыльнулся, уверенный, что без магии это просто глупая девичья стекляшка. Он открыл клетку, грубо перехватил её за локоть и повёл по тёмному коридору в неизвестном направлении. Голые ступни постоянно цепляли что-то острое на полу, врезались в мелкое крошево камней, и идти было практически невозможно. Но, стиснув зубы, Лика упрямо шагала вперёд и изо всех сил старалась не показывать этой боли. Много чести!

Они шли по бесконечному, сырому коридору, где факелы на стенах едва разгоняли вековой мрак. Голые ступни Лики то и дело цепляли острые края камней, а истощённое голодовкой тело сводило судорогами. В желудке пульсировала тупая, изнуряющая боль, но Аделика упрямо двигалась вперёд. Ей нужно было выиграть время, нужно было заставить его говорить.

— Может быть... хотя бы сейчас вы расскажете мне всё? — тихо, с нарочитой покорностью в голосе спросила она, внутренне содрогаясь от собственных слов. — Раз уж мне всё равно осталось недолго... Имею я право знать, ради чего умру?

Ректор резко остановился. Он подозрительно, прищурившись, взглянул на неё сверху вниз, словно выискивая подвох. Лика замерла, изо всех сил изображая безвольную, сломленную жертву. Наконец тщеславие и гордыня перевесили его осторожность. Мужчина глухо усмехнулся и снова потащил её за локоть вперёд, но уже заговорил: