Даже в то время, как часть разума Хорста задавалась вопросом, что Дебретт мог бы сделать из этого своеобразного использования титулов, остальная часть его внимания была занята тем, что приветствовало его в комнате. Комната была огромной, с высокими сводами, и, конечно, скорее всего, когда-то это был зал для аудиенций какого-нибудь древнего короля, склонного к грандиозным жестам, чем что-то столь уютное, как обеденный зал. Пиры для сотен гуляк, которые включали в себя разбрасывание куриных ножек и домогательства обслуживающего персонала, возможно, но интимный тет-а-тет- никогда.
В огромной гулкой каменной пустоте зала обеденный стол, который выглядел бы впечатляюще практически в любой другой обстановке, стоял немного дальше центра комнаты от входа и был выровнен по своей длинной оси по направлению к нему. Несмотря на объемность и великолепие стола — около двадцати пяти футов в длину - это все равно было похоже на покрывало для пикника в вестибюле крупного столичного железнодорожного вокзала, где место пассажиров занял персонал, стоявший вокруг, с белыми полотенцами на рукавах ливрей, даже их привычного мастерства казалось недостаточным для такой обстановки. С левой стороны стола разговаривали мужчина и женщина, которые повернулись на объявление лицом к вновь прибывшим.
Рядом с де Осмой и его коллегами без приглашения появился слуга, и Хорст был почти поражен появлением другого человека рядом с ним. Его чувства намного превосходили те, которыми он наслаждался, когда был простым смертным, и поэтому он совсем не привык к людям, незаметно подбирающимся к нему, демонстрируя, что в хорошей школе дворецких могут научить навыкам скрытности, которые посрамили бы японских ниндзя, а также тому, как складывать салфетку, крахмалить воротничок и другим способностям, которые в целом более полезны для мира, чем метание сюрикенов.
Его провели к левой стороне стола, и когда он приблизился, другой вездесущий слуга усадил женщину. По своей привычке, отточенной годами пылких гормональных увещеваний и все еще укоренившейся, несмотря на изменившуюся натуру, он окинул ее оценивающим взглядом, приближаясь. Ее волосы и глаза были темными, что он назвал бы средиземноморским типом, если бы не смертельная бледность. Она тоже была худой, и у него возникло подозрение на болезнь. Он дал ей на вид от тридцати до тридцати пяти, хотя простое черное платье, которое она носила, вполне смотрелось бы неуместно на его бабушке, вплоть до колье и медальона на шее.
С запозданием он переключил свое внимание на ее спутницу и обнаружил, что с этой стороны на него обращено по меньшей мере столько же внимания, сколько он расточал на женщину. Шерсть Хорста встала дыбом; он сразу невзлюбил этого человека, и не только потому, что тот высокомерно улыбался Хорсту, поймав его в момент оценки своего спутника.
В прежние дни Хорста, когда он наслаждался такими простыми развлечениями, как обычное дыхание и не вспыхивание при дневном свете, он преуспел в том, что он называл "поиском общения", и в том, что его родители называли "распутством", его мать поджимала губы, его отец хмурил брови во время лекции и подмигивал в конце. Ему самому не нравился этот термин; он звучал хищнически, когда все, что он делал, - это был дружелюбен, обычно очень дружелюбен, а часто и необычайно дружелюбен. Ему нравились женщины, и, как он с облегчением обнаружил, он нравился им.
В своей радостной одиссее по многочисленным рядам женщин он, однако, часто сталкивался с другими мужчинами, которые слишком хорошо подходили под эпитет бабник. Они, как правило, не были приятными мужчинами, и именно поэтому Хорст так сильно возражал против того, чтобы этот термин применялся к нему самому. Они использовали, часто оскорбляли и отвергали. Грубость — это одно дело - действительно, Хорст преуспел в прикладной грубости, когда это применение касалось ограниченных встреч с аудиторией из одного, иногда двух, а в особо запоминающемся случае и двенадцати человек (женская команда по лакроссу одержала знаменитую победу, игроки хотели отпраздновать, а Хорст выглядел одиноким в таверне, где они его обнаружили. Оглядываясь назад, развитие последующих событий казалось почти неизбежным). Повторюсь, грубость - это одно, но эти бабники опустились до невежливости, и это было бессовестно для Хорста. Эти мужчины разбивали сердца, а когда они вообще это замечали, это заставляло их смеяться или, по крайней мере, ухмыляться. Это была своеобразная ухмылка и одна из немногих вещей в мире, которая могла заставить обычно справедливого и невозмутимого Хорста почувствовать, как в его груди вспыхивает жажда убийства.
Мужчина ухмылялся именно такой ухмылкой, и Хорст сразу понял, что они никогда не будут друзьями.
Во главе стола стояло только кресло с высокой спинкой, не более декоративное, чем все остальные, но его высота придавала ему вид трона. Хорст вспомнил перешептывания о ‘Красной королеве’ и решил игнорировать кресло до тех пор, пока оно не будет занято. По правую руку от высокого кресла сидел неизвестный мужчина, к которому Хорст так легко и быстро воспылал неприязнью. Его одежда была достаточно дорогой, и неряшливая манера, с которой он ее носил, только усиливала его неоспоримую харизму, демонстрируя его беззаботность. На нем был пиджак из темно-бордового бархата, который, как обнаружил Хорст, пришелся ему по душе, черный жилет, мягкая белая льняная рубашка и черный галстук. Галстук был частично развязан, а верхняя пуговица рубашки расстегнута. Это было заявление о стиле, которое Хорст использовал много раз в прошлом, и его раздражало видеть, как этот человек использует такие похожие приспособления. Он очень хорошо осознал свою безупречную явку и задался вопросом, в какой момент он превратился в своего брата. Ему нужно было бы изучить некоторые периодические издания и точно выяснить, что происходило между периодом его второй смерти и вторым воскресением. До новостей и событий он, конечно, доберется, но сначала обратится к модным страницам.
Что касается самого мужчины, то от его худощавого и голодного вида Кассий казался бы раздутым и усыпляющим. Его лицо было хорошей формы и, Хорсту было чрезвычайно больно признаваться самому себе, бесспорно красивым в поверхностном смысле, как у идола утренника, если вам, так уж случилось, нравятся такого рода вещи. Он носил длинные волосы, ниспадающую гриву нежных волн, которая спускалась от острой вдовьей макушки к удобному низу воротника. Хорст, непривычный к зависти, обнаружил, что такие слова, как "жиголо" и "охотник за вдовами", вертелись у него в голове, шипя и источая яд.
К счастью, ему не пришлось сидеть рядом с мужчиной, потому что между ними сидела бледная женщина. Когда встречающие расположились по другую сторону стола, Хорст заметил, что место справа от него также осталось пустым.
- Мы ждем кого-нибудь еще? - спросил он де Осму, который занял место прямо напротив него.
- Еще не совсем, - сказал испанец, смахивая каплю дождя с ткани своего пиджака на бицепс.
- Когда он поправится, он присоединится к нам.
Он поднял голову и посмотрел прямо в глаза Хорсту, храбрый или глупый поступок для смертного человека. Выражение его лица было гладко удовлетворенным.
- Точно так же, как и ты.
Хорст опустил взгляд на сервировку своего ужина, обдумывая свои следующие слова. Часть его отметила, что это казалось очень простым по сравнению с блюдами других посетителей, но он не придал этому особого значения. Он снова поднял глаза и сказал:
- И кто же мы такие? Джентльмены, я благодарен вам за то, что вы привели меня сюда, но ваши причины... Каковы are ваши причины?
- Сначала мы поужинаем, ’ сказал де Осма. - Обсуждение может подождать до вечера.
Хорст впился взглядом в де Осму, и он почувствовал, как это странное и слишком атавистическое ощущение снова возникло внутри него. Было бы самой простой задачей пронзить раздражающего маленького человечка и сделать его ...
