Человек.

Хорст с трудом сдерживал свои эмоции. Он всегда был уравновешенным человеком, человеком, для которого гнев был редким и нежеланным гостем. Ему не понравилось, что каким-то образом у него появился ключ. Еще меньше ему понравилось, как он начал восхищаться его посещениями.

И ‘человек’? Что заставило его думать в таких терминах? Что-то снова дрогнуло в его сердце, и он почувствовал одновременно страх и удовольствие от этого присутствия. Он был так рассеян, что почти не заметил официанта — опять же, — пока тот не оказался рядом и не наполнил его бокал вином.

- Нет, - сказал Хорст, злясь на себя, злясь на этих людей, сбитый с толку, неуверенный. Я не пью... вино...?

Сейчас он видел его в своем стакане, красное и непрозрачное, и вдыхал его теплый запах с привкусом железа.

Первым его порывом было отвращение, но пока он пытался найти слова, чтобы выразить это, его рука непроизвольно сомкнулась на ножке бокала, и тот потянулся ко рту. Он почувствовал на себе взгляды и закрыл свои, чтобы они не увидели страха в них, когда его губы приоткрылись, верхние клыки вытянулись в небольшом плавном напряжении мышц, что само по себе было небольшим экстазом, крошечный щелчок, когда кто-то коснулся края стакана, его медленный вдох, втянувший аромат в рот, где он окрасил язык от желания, и, наконец, малейшее желание, чтобы теплая, свежая кровь потекла ему в рот. Впервые в своей жизни и в своей нежизни Хорст Кабал был по-настоящему напуган, и это был он сам.

Стакан был пуст. Каким-то образом он оказался пустым. Он открыл глаза и увидел, что краснота на стекле разбавляется, капли собираются внутри. Потребовалось небольшое усилие, чтобы не слизнуть их. Вместо этого он осторожно поставил его обратно на стол, положил руки на скатерть и посмотрел на де Осму.

Де Осма едва ли обратил на него внимание; вокруг суетились слуги, расставляя тарелки с едой и пополняя бокалы вином, которое было в ящиках у всех остальных обедающих. Хорст сидел и свирепо смотрел, сдерживая бурю неистовых эмоций, в то время как эти люди, которые подняли его из праха и привели сюда, смеялись, размахивали салфетками и игнорировали его, когда он мог убить каждого из них на месте, прежде чем высокомерное самодовольство на их лицах успело исчезнуть. Он чувствовал себя бомбой на грани взрыва, свирепым животным на потертом поводке. Неужели они не знали, кто он такой? Разве они не знали, кем он был?

- Нет, - сказал Хорст. Сдерживаемая ярость прозвучала в его голосе, как предупреждающий скрип тонкого льда под ногами. - Мы не будем обсуждать это позже. Мы обсудим это сейчас.

За столом внезапно воцарилась тишина. Фон Циглер бросил на де Осму нервный взгляд. Со своей стороны, де Осма, казалось, на мгновение испугался, но он хорошо сохранил этот момент и посмотрел на Хорста серьезно, хотя и с небольшим намеком на укоризненное согласие.

- Как пожелаете, милорд Хорст.

- Хорст? 

Это был мужчина через два места слева от Хорста. Он говорил с английским акцентом, даже в этом единственном слоге было заметно устье Темзы. 

- Вас никогда не называли “Хорст”, не так ли?

Затем, обращаясь к женщине, стоявшей между ними, он сказал:

- Когда-то знал немецкую девушку, и ее дядю звали так. Она сказала, что это имя старика.

Голова Хорста повернулась к мужчине так же плавно и угрожающе, как орудийная башня. Их взгляды встретились над головой женщины, и, несмотря на бурлящую в нем яростную враждебность, мужчина встретил его взгляд легко и высокомерно.

- Кто, - спросил Хорст, жесткий контроль над эмоциями делал его голос бесцветным и механическим, - Ты что, черт возьми, такое?

Там, где подавляемое насилие, заряжавшее воздух так сильно, что воняло психическим озоном, не произвело на мужчину особого впечатления, единственное ругательство преуспело. Женщина взвизгнула, но то ли от возмущения, то ли от удовольствия, то ли от позабавленного возмущения, сказать было невозможно, хотя, что бы это ни было, это заставило ее выронить вилку. Мужчина, удивленный сначала словами Хорста, а затем резким звоном столового серебра о фарфор, на мгновение полностью утратил свою ауру хладнокровия. Когда он вернул ее себе, она уже не была чистой; теперь в ней сквозили настороженность и враждебность.

Именно Коллингвуд выступил миротворцем.

- Джентльмены, прошу вас. Мы все друзья за этим столом, у всех общая цель. Возможно, — говоря это, он посмотрел на де Осму, — нам следует согласиться с предложением милорда Хорста, э-э, ввести его в курс дела.

- Это было бы чудесно, - сказал Хорст, заставляя себя улыбнуться. - Спасибо.

Де Осма посмотрел на свой обед, вздохнул и отложил нож и вилку, явно не будучи человеком, способным есть и говорить о делах одновременно. 

- Очень хорошо. Возможно, вы правы. Начнем со знакомства. Милорд Хорст, позвольте мне представить вам миледи Мизерикорд, Леди Воскресших, и милорда Девлина, Лорда Преображенных. Мой господин, моя госпожа, лорд Хорст, Повелитель Мертвых.

"Воскресший"? Хорст внимательно посмотрел на леди Мизерикорд. Бледность, вызванная долгими часами вдали от солнца, пристальный взгляд целеустремленной личности и острого интеллекта, химические ожоги на ее пальцах. Почему-то все это казалось очень знакомым. Потом он понял и чуть не рассмеялся.

- Ты некромант.

Она слегка нахмурилась от его тона. 

- Да, милорд. Это забавляет вас?

- Не само по себе, нет. Просто совпадение… О, это не имеет значения. Рад познакомиться с вами, - сказал он, про себя добавив, "я думаю".

Он наклонился и посмотрел на Девлина. 

- Преображенный. Что это значит?

Как и следовало ожидать, Девлин воспользовался случаем, чтобы проявить превосходство. 

- Что? Ты хочешь сказать, что не можешь с этим справиться?

Хорст не совсем слушал. Он смотрел на огромный стейк на тарелке Девлина и уловил запах, который не был полностью человеческим. Больше собачьего, но как-то сдержаннее. Основываясь на этом, он сделал очевидное предположение. 

- Ты либо ликантроп, либо тебе нужно перестать спать с собаками", - сказал он. - От тебя воняет дворнягой.

Повисло неловкое молчание. Затем Девлин сухо рассмеялся.

- С первого раза правильно. - Он снова сосредоточился на своем стейке. - Ты был прав в первый раз.

Мизерикорд, которая, казалось, готовилась к конфронтации, с некоторым удивлением посмотрела на Девлина, затем на Хорста с легкой улыбкой, хотя все еще хмурилась от любопытства. Она вернулась к своему собственному ужину, состоявшему из курицы и зеленых овощей.

Если она молчаливо поздравляла его с решительным подходом к дипломатии, Хорст знал, что это было незаслуженно. Девлин не отступал; он выжидал подходящего момента. Тем не менее, неприятностей, накапливающихся в будущем, предположительно, можно избежать - роскошь, недоступная, когда неприятности стоят лицом к лицу и тяжело дышат тебе в лицо. Он разберется с Девлином, когда придет время, под этим он подразумевал, что будет избегать Девлина, или купит ему пива и забудет прошлое, или, возможно, просто оторвет ему голову от плеч и напьется из фонтана артериальной крови, бьющегося из все еще бьющегося сердца дурака.

Хорст моргнул. Откуда это взялось? Более того, почему у него потекли слюнки при такой перспективе?

Он чувствовал запах крови и слышал шаги приближающегося слуги, слышал, как ткань брюк слуги шуршит так близко, абсолютно бесшумно, что почти, почти не имело значения. Но он мог слышать это, слышать тихий скрип суставов в лодыжках мужчины, слышать плеск жидкости в миске.

Затем это оказалось перед ним - красный круг крови в сверкающем белом круге суповой миски на фоне матовой белизны скатерти. Его столовое серебро так ярко сверкало в оранжевом свете настенных бра и большом огне в камине у него за спиной, и как он не заметил этого раньше, когда здесь воняло дымом, сухими дровами и углем? Его столовое серебро сверкало так ярко, бледно-желтый свет, так близкий к белому, отражался в нем, падая с огромной люстры, теперь замененной электрическими лампочками, как дань современности или, возможно, принятие ее, и все же Хорст осознавал все это, звук ножа Девлина, когда он разрезал свой стейк со злостью, которую, как он думал, скрывал, и звук горла Мизерикорд, когда она проглатывала еду, ее прекрасного белого горла. И разум Хорста лихорадочно кружился в его голове — было слишком много, слишком обширный мир, чтобы справиться с ним здраво, слишком много ощущений и мыслей, его разум терял контроль. Но это было прекрасно. Это было хорошо.