Я не готова к "совместному принятию решений" относительно своей беременности. Это касается моего тела и медицинских рекомендаций. Однако я готова раз в две недели сообщать тебе общую информацию о состоянии ребенка и ключевых результатах осмотров. После рождения и официального оформления отцовства будем отдельно обсуждать режим участия и взаимодействия.

Я перечитала. Потом еще раз. И наконец отправила. Ровно через семь минут пришел ответ.

То есть до рождения ты оставляешь мне роль получателя сводки?

Я выдохнула через нос. Почти рассмеялась. Почти. Потому что именно в этом он и был — мужчина, который на любую нецентральную роль реагирует так, будто его унизили.

Я уже хотела отложить телефон, но тут пришло второе сообщение.

Мира, я пытаюсь быть разумным. Но ты не понимаешь одну вещь: это мой первый ребенок. И я не готов переживать его как историю, в которой меня держат на пороге.

Вот это задело. Потому что там, под контролем и его упрямой потребностью рулить, была правда. Боль. Его человеческая правда.

Я сидела с телефоном в руке и чувствовала, как во мне сталкиваются два чувства сразу. Жалость. И злость. Жалко мне было не бывшего жениха. Жалко мужчину, который действительно, возможно, стоит перед первым отцовством и получает не счастье, а юридические письма. Злилась я на то, что он так и не понял: не я поставила его на порог. Нас туда привела его собственная привычка решать за меня.

— Что он? — спросил Дамир, ставя передо мной тарелку с едой.

Я показала переписку. Он прочитал. Молча. Потом сел напротив.

— И что ты хочешь ему ответить?

Я провела пальцем по краю телефона.

— Что мне жаль. И что я все равно не могу дать ему больше. Потому что от этого у меня внутри все сжимается.

— Тогда так и отвечай.

— Безжалостно как-то.

— Нет, — сказал он тихо. — Безжалостно — это обещать человеку формат близости, который ты потом все равно не сможешь выдержать.

Я кивнула. Да. Так и есть. И написала:

Я понимаю, что тебе больно. Правда. Но я не могу делать вид, что у нас будет другой уровень близости в этот период. Это не наказание. Это граница, без которой я не выдержу.

На этот раз ответ пришел не сразу. Только вечером.

Понял.

И впервые за долгое время в этом "понял" не было злости. Только усталость. Почти мужская капитуляция перед фактом, что меня больше нельзя продавить привычным способом.

---

Глава 111

Глава 111

Лидия Павловна пришла без предупреждения. Снова. Только теперь не ко мне домой. В клинику. Я сидела в коридоре после анализа крови, листала что-то в телефоне, когда услышала:

— Мирослава.

У меня сердце провалилось в живот. Подняла голову. Она стояла в конце коридора в сером пальто, с сумкой в руке, безупречная, собранная, словно не в больнице человека караулит, а просто шла мимо орхидей в своем зимнем саду.

Господи. Ну почему эта женщина в любой ситуации умеет выглядеть так, будто у нее уже все под контролем.

— Что вы здесь делаете? — спросила я.

Она подошла. Села рядом. Не слишком близко. Но и не так, как сели бы посторонние. Уверенно. С правом.

— Я хочу поговорить спокойно. Без мужчин.

Я почти рассмеялась. Потому что, конечно, ее вариант "без мужчин" не означал мое удобство. Он означал отсутствие тех, кто может встать рядом со мной и помешать ей говорить тем тоном, которым она привыкла управлять.

— У вас две минуты, — сказала я.

Она чуть склонила голову.

— Спасибо.

О господи, как же вежливо может звучать вторжение.

— Вы беременны от моего сына, — произнесла она. — Как бы вам ни хотелось закрывать глаза на очевидное, это факт, с которым придется жить.

Я молчала. Да. Факт. Но не тот, который дает ей право садиться рядом и начинать с констатаций, как на допросе.

— Я не собираюсь вас убеждать вернуться к Артёму, — продолжила она. — Я уже поняла, что в этом смысле вы человек импульса, а не расчета.

Обожгло.

— Вы очень любезны.

— Я честна.

— Нет. Вы просто умеете оскорблять так, будто дарите совет.

Она не изменилась в лице. Только пальцы на сумке сжались чуть сильнее.

— Хорошо. Тогда без реверансов. Я считаю, что вы совершаете ошибку, оставаясь у Корнеева.

— Это ваше право.

— Нет. Это мое опасение за будущего внука.

Вот. Наконец. Настоящее слово. Не ребенок. Не "эта ситуация". Внук. Кровь. Владение по линии рода.

— Он для вас уже внук? — спросила я тихо.

— Разумеется.

— А я тогда кто?

Она посмотрела прямо. Очень спокойно.

— Мать этого ребенка.

И больше ничего. Да. Вот теперь все стало абсолютно ясно. Не женщина. Не человек. Не Мирослава. Функция. Носительница внука.

Я встала. Очень медленно. Потому что если бы резко, меня бы трясло.

— Тогда слушайте меня внимательно, Лидия Павловна. Ваш "внук" сейчас находится внутри меня. И пока так — никакого доступа к нему, кроме как через уважение ко мне, не будет. Никакого. Ни для вас, ни для Артёма, ни для всей вашей семьи с их безупречными формулировками.

Она поднялась тоже.

— Вы говорите так, словно ребенок — это рычаг мести.

— Нет. Я говорю так, словно я не сосуд.

В этот момент в конце коридора появился Дамир. Он не знал, что она здесь. Просто пришел забрать меня после клиники. И по одному его лицу я поняла: ситуация ему не нравится настолько, что даже воздух вокруг становится опаснее. Но он не вмешался. Остановился в нескольких метрах. Ждал. Потому что видел: этот бой сейчас мой.

Я повернулась к ней и сказала последнее:

— Если хотите оставаться в этой истории не как женщина, которую я вынуждена терпеть, а как будущая бабушка, начните с простого. Перестаньте говорить со мной так, будто я приложение к вашей крови.

И ушла. Сама. На дрожащих ногах. Но ушла.

---

Глава 112

Глава 112

В машине меня трясло так, что зубы стучали. Дамир ничего не спрашивал первые пять минут. Просто вел. Одной рукой держал руль. Другой — мою ладонь. Сильно. Тепло. Так, будто это единственное, что сейчас не даст мне окончательно рассыпаться.

— Она назвала его внуком, — сказала я наконец. Голос прозвучал пусто. Не злой. Не плачущий. Пустой.

Он коротко посмотрел на меня.

— Идиотка.

— Не в этом даже дело.

— А в чем?

Я сглотнула. Слова застревали в горле и царапали изнутри.

— В том, что я вдруг очень ясно поняла: если один раз пустить ее дальше порога, меня в этой истории быстро сведут к функции. К матери. Не к женщине. Не к личности. К роли. И все будут считать это нормальным, потому что ребенок же важнее.

Дамир молчал. Слишком внимательно слушал. Я продолжила, уже почти срываясь:

— А я не хочу так. Не хочу быть той, с кем просто правильно договариваться по режиму сна, врачам и садикам, игнорируя, что я живой человек. Понимаешь? Я боюсь не Артёма даже. Я боюсь той системы, из которой они оба выросли. Где женщина всегда чуть-чуть меньше, если у мужчины есть деньги, имя и кровь.

Он затормозил у обочины. Остановился. Повернулся ко мне всем корпусом. И очень тихо сказал:

— Тогда я сделаю все, чтобы ты никогда не стала для них меньше.

У меня защипало глаза.

— Ты не всемогущий.

— Нет. Но я упрямый. И у меня к тебе очень личный интерес.

Я почти улыбнулась. Почти. Потому что, несмотря на всю боль после встречи с Лидией Павловной, именно рядом с ним я чувствовала: да, система сильная. Но и я уже не та девочка, которую вежливо загоняют на место.

— Иногда мне кажется, что я тебя не заслужила, — прошептала я.

Он закатил глаза.

— Господи, только не это.

— А что?

— А то, что ты опять хочешь из нашей любви сделать премию за хорошее поведение. Перестань.

Я моргнула.

— Что?