Артём появился ровно в шесть. Конечно. Он сел напротив, заказал черный кофе и несколько секунд просто смотрел на меня. Спокойно. Внимательно. Слишком собранно.

— Ты выглядишь уставшей, — сказал он.

— Спасибо за наблюдение.

— Я не хотел язвить.

— А что ты хотел?

Он сцепил пальцы.

— Я хочу понять, как мы будем действовать дальше.

Мы. Как же мужчины любят это местоимение, когда речь заходит о том, что им важно.

— Пока никак, — ответила я. — Жду уточнения срока.

— Я узнавал. НИПТ и анализы на отцовство на раннем сроке возможны.

Я похолодела. Вот так. Он уже узнавал. Уже думал. Уже шел дальше меня.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— А ты не слишком торопишься распоряжаться чужой беременностью?

Его взгляд стал холоднее.

— Если эта беременность имеет ко мне отношение, она перестает быть "чужой".

Я сжала губы.

— Вот именно поэтому я не хотела говорить.

— Потому что я беру ответственность?

— Потому что ты берешь контроль.

Он откинулся на спинку стула.

— Мирослава, давай без театра. Сейчас речь не о наших отношениях. Не о Дамире. Не о том, кто кого любит. Речь о ребенке.

— Моём ребенке.

— Возможно, нашем.

Я наклонилась вперед.

— Нет. Не "возможно, нашем" до тех пор, пока я не пойму это сама. И не смей говорить со мной так, будто решение уже у тебя в руках.

Артём долго молчал. Потом сказал очень тихо:

— Ты ведь понимаешь, что если ребенок мой, я не отступлю.

Меня пробрало до костей.

— Это угроза?

— Это факт.

— А если не твой?

Он замолчал. И вот именно это молчание оказалось самым красноречивым. Потому что в нем не было заботы обо мне. Только о возможной крови. О своей связи. О праве.

— Тогда ты исчезнешь? — спросила я.

— Если не мой — да.

Господи. У меня в горле встал ком. Вот оно. Вот разница. Один мужчина сказал: "Даже если не мой, ты не останешься одна." Второй — "Если не мой, я исчезну."

И после этого уже нельзя было врать себе ни секунды.

Я медленно поднялась.

— Разговор закончен.

Артём тоже встал.

— Нет. Ты еще не ответила про анализ.

— Я отвечу, когда сочту нужным.

— Мира.

— Нет.

Он смотрел напряженно. А я вдруг поймала краем глаза у окна знакомую фигуру в темной куртке. Дамир. Он не подошел. Но был рядом. И у меня впервые за долгое время появилось чувство, что я не одна в этой комнате.

---

Глава 57

Глава 57

Я вышла из кофейни быстро. Почти не чувствуя ног. Холодный воздух ударил в лицо, и только тогда я поняла, насколько была напряжена все это время. У меня болела шея. Пальцы. Даже челюсть.

Дамир появился рядом через секунду. Не спрашивая, просто встал плечом к плечу.

— Он давил?

Я усмехнулась без радости.

— А как ты думаешь?

— Думаю, очень хотел.

— И очень старался.

Мы пошли к машине молча. Уже внутри, когда он завел двигатель и выехал на дорогу, я все-таки сказала:

— Он согласен быть рядом только если ребенок его.

Дамир коротко посмотрел на меня. Потом снова на дорогу.

— Я так и думал.

— А ты?

— А я уже сказал.

— Люди меняют мнение, когда сталкиваются с реальностью.

Он резко перестроился, пропуская автобус, и только потом ответил:

— Я не человек, который пугается реальности, Мир.

— Нет? Тогда почему у тебя вчера лицо было как у мертвеца, когда я сказала про беременность?

Честно. Жестко. Почти несправедливо. Но мне нужно было это спросить.

Он молчал несколько секунд. Потом сказал:

— Потому что я мужчина. Потому что я люблю тебя. Потому что мысль, что внутри тебя может расти ребенок от другого, мне физически больна. И при этом я видел твое лицо и понимал, что тебе в десять раз страшнее, чем мне. Вот и все. Одно чувство не отменяет другого.

Я закрыла глаза. Черт. Он опять был страшно правдив. Не "я герой, мне все равно". Не "главное, что ты". А сложнее. Живее. Настоящее.

— Спасибо, — прошептала я.

— За что?

— За то, что не врешь красиво.

Он хмыкнул.

— Это вообще не мой стиль.

На светофоре Дамир вдруг протянул руку и накрыл мою ладонь своей. Просто так. Тепло. Тяжело. И я вдруг очень ясно поняла, что отцовство — это не только биология. Это еще и то, кто остается, когда страшно.

От этой мысли мне стало одновременно легче и больнее.

---

Глава 58

Глава 58

Повторное УЗИ назначили через пять дней. Каждый из этих дней тянулся как неделя. Я старалась жить нормально. Работать, есть, спать, дышать, не считать часы. Но все равно считала. Все равно прокручивала варианты, даты, циклы, слова врача.

На третий день меня впервые вывернуло по-настоящему. Утром. Резко. Так, что я едва успела добежать до ванной. Когда все закончилось, я сидела на холодном полу, дрожащая, с мокрым лицом и странным ощущением, что мое тело теперь живет по своим законам. Не спрашивает. Не объясняет. Просто несет меня куда-то вперед.

Дамир приехал через двадцать минут после того, как я коротко написала:

Меня тошнит. Кажется, это начинается.

Он влетел в квартиру с пакетом минералки, сухарей и еще чем-то аптечным.

— Ты как?

— Как принцесса.

Он присел на корточки перед ванной, посмотрел на меня и вдруг совершенно серьезно сказал:

— Очень красивая принцесса.

Я уставилась на него. Потом расхохоталась сквозь слабость. И тут же застонала, потому что смеяться после рвоты было плохой идеей.

— Ты идиот.

— Есть такое.

Он помог подняться, довел до кухни, усадил, открыл минералку и сам держал стакан, пока я пила мелкими глотками.

— Ты не обязан со мной возиться, — сказала я.

Он посмотрел так, что мне сразу захотелось забрать слова обратно.

— Обязан.

— Почему?

— Потому что люблю. Потому что хочу. Потому что ты носишь ребенка, и мне все равно, чей он, пока тебе плохо. Потому что выбора у тебя сейчас и так хватает, а заботы — нет. Продолжать?

У меня защипало нос.

— Не надо.

Он молча провел большим пальцем по моей скуле. И в этот момент я поняла еще одну страшную вещь: если ребенок не его, мне будет больно не только потому, что придется сказать Артёму. Мне будет больно, потому что я увижу, как Дамиру приходится отпускать не просто ситуацию. Что-то, что он уже начал считать своим.

---

Глава 59

Глава 59

Накануне УЗИ я почти не спала. Дамир остался у меня, но, кажется, сам не спал тоже. Несколько раз за ночь я просыпалась и чувствовала его взгляд. Один раз открыла глаза — он сидел на краю кровати, свесив руки между колен, и смотрел в темное окно.

— Ты чего? — прошептала я.

Он обернулся.

— Ничего. Спи.

— Врешь.

Он усмехнулся.

— Есть немного.

Я села, подтянула одеяло к груди.

— Боишься?

Он помолчал. Потом честно ответил:

— Да.

Мне неожиданно стало легче. Потому что я тоже боялась. И разделенный страх всегда чуть-чуть тише.

— Я тоже, — сказала я.

Он повернулся ко мне всем корпусом. Даже в полумраке я видела, как напряжены его плечи.

— Знаешь, чего больше всего? — спросил он.

— Чего?

— Что если не мой, я все равно захочу остаться. А ты решишь, что это жалость или великодушие.

У меня дыхание сбилось.

— А это не так?

Он смотрел очень долго. Потом подошел ближе, сел рядом и взял мое лицо в ладони.

— Нет. Это любовь, Мира. Просто она у меня такая, что я даже сам иногда от нее устаю.

Я закрыла глаза. Господи… Сколько раз за эти недели он говорил мне слова, которые я когда-то мечтала услышать, и каждый раз внутри было не торжество, а боль. Потому что счастье, пришедшее так поздно, всегда с привкусом всего потерянного раньше.