— А если твой? — спросила я едва слышно.

Он замер. Потом уткнулся лбом в мой лоб.

— Тогда я, наверное, впервые в жизни по-настоящему испугаюсь быть счастливым.

У меня сорвался нервный смешок.

— Очень обнадеживающе.

— Честно же.

— Да.

— Я, кстати, все равно буду рядом завтра. Даже если ты захочешь пойти на прием одна.

— Знаю.

— Раздражает?

Я подумала секунду. Потом покачала головой.

— Уже нет.

И это была самая точная правда за весь день.

---

Глава 60

Глава 60

Врач долго смотрела на экран. Слишком долго. У меня пересохло во рту. Ладони стали ледяными. Сердце, кажется, било сразу везде — в висках, в горле, в животе.

Дамир сидел в коридоре. Я сама так решила. На сам прием вошла одна. Мне нужно было услышать эти слова без чужого лица рядом. Без необходимости сразу реагировать на еще чью-то боль или надежду.

— Так, — наконец произнесла врач. — Срок уточняется. Сейчас ближе к шести акушерским неделям, может чуть больше. По размерам и динамике ХГЧ картина хорошая.

Я почти не слышала первую часть. Только слово "больше".

— Что это значит? — спросила я.

Она сняла перчатки и повернулась ко мне.

— Это значит, что, если вам важно прикидывать по датам, вероятное зачатие произошло раньше, чем вы изначально думали. Но на таком сроке я все равно не стану делать окончательных заявлений по отцовству. Для этого нужны либо точные расчеты, либо специальные исследования позже.

Раньше. Слово ударило глухо. Раньше. Я закрыла глаза. Артём. Очень вероятно — Артём. Мне стало холодно. Так холодно, что я даже не сразу поняла, что врач что-то еще говорит — про витамины, про питание, про контроль. Я кивала автоматически. Собрала бумаги. Вышла в коридор.

Дамир поднялся сразу. Один взгляд на мое лицо — и он все понял не до конца, но достаточно.

— Что сказала?

Я открыла рот. Закрыла. Потом выдохнула:

— Срок чуть больше.

Он замер. На секунду. Всего на секунду. Но я увидела. Как в нем рухнула надежда. Не до конца. Не окончательно. Но качнулась. Очень сильно.

— Насколько больше? — спросил он глухо.

— Похоже… вероятнее… раньше.

Я не смогла произнести имя Артёма вслух. Не здесь. Не ему в глаза.

Дамир провел ладонью по лицу. Отошел на шаг. Потом сразу вернулся. Будто сам себя остановил.

— Так. Стоп. Это еще не приговор, — сказал он жестко, как себе, а не мне. — Слышишь? Это не точка. Пока нет точного подтверждения — нет.

Но я уже видела. Он старается. Держится. Не падает. Не отстраняется. И от этого мне стало так невыносимо жаль его, что я сама чуть не сломалась.

— Прости, — прошептала я.

Он резко поднял голову.

— Даже не думай.

— Но…

— Ни слова, Мира. Ты ни в чем не виновата.

Господи. Вот только от этого не становилось легче. Потому что если ребенок правда Артёма, жизнь опять расколется надвое. И в этот раз пострадаем уже не только мы.

---

Глава 61

Глава 61

Из клиники мы вышли молча. Я — с папкой в руках и ватными ногами. Дамир — слишком прямой, слишком собранный, слишком тихий для человека, которого только что лишили почти уже внутренне принятого счастья.

На улице моросил мелкий дождь. Он открыл мне дверь машины, дождался, пока я сяду, обошел капот и устроился за рулем. Двигатель завелся мягко. Дворники заскользили по стеклу. Мы выехали на дорогу. И все это время между нами висела одна страшная недосказанность. Очень вероятно — не его.

Я сжимала папку так сильно, что помяла уголки. Дамир вел ровно. Слишком ровно. Как люди ведут себя тогда, когда у них внутри уже пожар, но они не имеют права дать ему выйти наружу.

— Скажи что-нибудь, — попросила я наконец.

Он не сразу ответил.

— А что ты хочешь услышать?

Я облизнула пересохшие губы.

— Правду.

Он коротко кивнул.

— Мне хреново.

Это прозвучало так буднично, что у меня защипало глаза. Не пафосное "я уничтожен". Не красивое "все нормально". Просто: мне хреново. И от этой мужской прямоты стало больнее, чем от любой драмы.

— Прости, — сказала я.

Он ударил ладонью по рулю. Не сильно. Но резко.

— Я же просил.

— А что мне еще говорить?

— Ничего такого. Ты не виновата.

— Но тебе больно.

— Да.

— Из-за меня.

— Из-за ситуации, Мир.

Я отвернулась к окну. Дождь размазывал огни. Машины текли мимо. А у меня в груди будто медленно, очень медленно входил нож. Потому что одно дело — бояться, что ему будет больно. И совсем другое — сидеть рядом и видеть, как он это держит. Не сбрасывает на меня. Не превращает в претензию. Просто держит.

— Ты теперь уйдешь? — спросила я еле слышно. Вопрос вырвался сам. И я тут же пожалела.

Дамир резко повернул ко мне голову.

— Что?

— Ну… если это не твой ребенок. Ты же…

Голос сорвался. Господи, как унизительно было даже произносить это вслух.

Он притормозил у обочины так резко, что меня качнуло вперед. Повернулся ко мне всем корпусом.

— Ты сейчас серьезно спрашиваешь, уйду ли я, потому что ребенок, скорее всего, не мой?

Я не выдержала его взгляда. Опустила глаза.

— Это логично.

Он медленно, очень медленно выдохнул. Потом взял мое лицо в ладони. Жестко. Не больно, но так, чтобы я точно смотрела на него.

— Запомни одну вещь. Я не из тех мужчин, которые любят женщину только до первой неидеальной реальности. Поняла?

Я смотрела на него сквозь слезы.

— Но тебе же больно.

— Да.

— И?

— И я все равно здесь.

---

Глава 62

Глава 62

Когда мы подъехали к моему дому, я не спешила выходить. Не хотела. Потому что в квартире было бы слишком тихо. Слишком много мыслей. Слишком явной стала бы реальность: ребенок, вероятнее всего, не от того мужчины, которого я люблю, а от того, с кем пыталась построить правильную жизнь.

Дамир тоже не глушил двигатель сразу. Сидел, сжимая руль, и смотрел вперед. Я знала это состояние. Так он выглядел, когда боролся с собой и внешне выигрывал, но внутри все равно шел бой.

— Мира, — сказал он наконец.

— Что?

— Ты скажешь Артёму.

Не вопрос. Утверждение. Я закрыла глаза.

— Придется.

— Да.

— Я не хочу.

— Знаю.

— Он начнет давить.

— Начнет.

— Его мать тоже.

— Да.

— И что мне делать?

Он повернулся ко мне. Усталый. Темный взгляд, в котором все еще жила боль. Но поверх боли уже поднималось другое — та самая жесткая собранность, когда Дамир переставал быть просто мужчиной и становился опасно надежным.

— Во-первых, ничего не решать сегодня, — сказал он. — Во-вторых, не встречаться с ним одна, если разговор пойдет про ребенка. Вообще. Никогда. И, в-третьих, все юридические вещи мы узнаем заранее.

Я моргнула.

— Что?

— Что "что"?

— Ты уже говоришь "юридические вещи".

— А ты думала, я позволю ему просто прийти и решить, как теперь выглядит твоя жизнь?

— Дамир…

— Нет. Послушай. Если ребенок его — это дает ему право быть отцом. Но не дает права ломать тебе позвоночник своим контролем. Разница понятна?

У меня неожиданно задрожали губы. Не от страха. От того, как быстро он переключился из своей боли в мою защиту. Не на словах "я рядом". А по-настоящему. Думать начал. Считать. Держать.

— Ты сейчас думаешь не о себе, — тихо сказала я.

Он усмехнулся без улыбки.

— Поверь, о себе я тоже думаю. И думаю крайне мрачно. Но ты и твой ребенок сейчас важнее моего самолюбия.

Твой ребенок. Не "ваш с Артёмом". Не "его ребенок". Твой. И в этом было столько деликатности, что я больше не выдержала. Потянулась к нему сама. Просто обняла. Неловко, через коробку передач, скомкано, почти по-детски.