– Юрка меня ударил у всех на глазах! Какое тут может быть опекунство?

– Вот для замазывания этого незначительного инцидента сейчас и распускаются слухи.

Я начала закипать:

– Ну неужели все вот так просто? Лишили мать родительских прав, потому что так захотелось их левой пятке, взяли под опеку, а кстати, зачем? Зинаиде Григорьевне никогда не нравился Димка. Она даже не стеснялась высказывать свое мнение в лицо ребенку!

– Юля, ну ты же не маленькая! Как это зачем? А наследство Шульца?

Мне стало холодно. Неужели люди способны на такое ради эфемерной возможности получить какие-то деньги? Я подняла совершенно несчастный взгляд на Валлиуллина:

– Артур, что мне делать? Я не могу допустить, чтобы Димка остался в этой семейке без моей защиты! Ведь им не мой мальчик нужен!

– Согласен. Дима для них – всего лишь банковский ключ. А я всегда считал лучшим способом защиты нападение. Мой тебе совет: не тяни резину, прямо сейчас подавай на развод, и нужно дать ход делу о рукоприкладстве Юрия.

Я невольно скривилась:

– И что мне это даст, кроме того, что еще больше разозлит Зинаиду Григорьевну?

Валлиуллин нехотя признался:

– Много не выиграешь. Если вообще что-то получишь. Но Юрий уже не сможет оформить опекунство. А против Степана и его матери будет возражать Дима. Насколько я понял, этих двух мальчик не любит отчаянно. А он уже взрослый. С юридической точки зрения опекунство над ним без его письменного согласия оформить невозможно.

Глава 7-5

В больнице меня продержали вплоть до самого отлета в Германию. Держали бы и еще дольше, но траурную церемонию из-за меня никто бы откладывать не стал. А получилось все так не потому, что мое состояние было таким уж плохим. Вернее, мое состояние резко ухудшилось буквально через сутки после нашего разговора с Артуром.

Валлиуллин с Димкой всегда приходил по вечерам. Примерно в одно и то же время. Я не задавала вопросов. Просто считала себя не вправе совать туда свой нос. Но, скорее всего, адвокат приходил навещать меня в больнице после работы. Забирал Димку, они что-то мне покупали, а затем сидели у меня в палате до конца посещений. Мне было неудобно перед мужчиной. И в то же время я была безмерно благодарна ему за все: за то, что не бросает меня в беде, за то, что забрал к себе чужого ребенка. Не каждый согласится взвалить на себя такую обузу.

После памятного разговора с адвокатом я весь день раздумывала над его словами. Нет, я верила ему безоговорочно. И точно знаю, что Зинаида Григорьевна меня терпеть не может. И способна на любые гадости. Но все же, каким-то крошечным уголком своей души я не верила в то, что Юрка пойдет на поводу у своей мамочки. Что он способен на подлость.

На следующий день я поймала на себе косой неприятный взгляд дежурной санитарки. Пожилая женщина мыла полы в палате, неодобрительно поджав губы. Словно я была не пациенткой, а по меньшей мере блудницей вавилонской. Впрочем, учитывая новости, которые мне сообщил Артур, удивляться не приходилось.

Но это были даже не цветочки. Это были бутончики. Потому что почти сразу после того, как началось отведенное для посещений время, в мою палату просочился… муж.

Вот если честно, то я как-то даже растерялась, настолько неожиданным оказался для меня этот визит. Я смотрела на выбритого, прилизанного, отутюженного и благоухающего Степкиным одеколоном Юрку, с букетом дорогущих бордовых роз в руках, и не знала, что мне и думать. За всю нашу совместную жизнь я ни разу не получала от мужа в подарок даже одну голландскую розу. А тут он протягивал мне сразу пять длинных колючих стеблей, увенчанных крупными строгими бутонами.

– Это тебе, Юля, как ты себя чувствуешь?

В полнейшем ступоре я взяла протянутое и растерянно положила рядом с собой.

– Ничего, уже лучше.

Я ошеломленно подняла на мужа взгляд. И очень вовремя. Успела заметить какую-то легкую судорогу, пробежавшую по его лицу. Словно тень какой-то сильной эмоции или невовремя прорвавшееся раздражение. Но это случилось настолько быстро, настолько мимолетно, что через секунду я уже засомневалась: а было ли это в действительности? Или мне показалось? Тем более, что Юрка покаянно опустил голову и пробормотал:

– Юль, прости меня, пожалуйста! Я сам не знаю, что на меня нашло. Никогда не думал, что смогу так ревновать: до головокружения, до полной потери разума, до багровой пелены на глазах! Прости, я больше никогда так не буду!

Наверное, вот так мы, женщины, и покупаемся на сладенькие речи. А потом попадаем в капкан домашнего насилия. На какой-то миг я поверила. Сердце в груди дрогнуло. Все же Юрка был мне не чужой. А вдруг и в самом деле ошибся? С кем не бывает? Окончательно поплыть мне не дала одна мысль, вернее, две: почему Юрка пришел надушенный одеколоном брата? У него ведь и свой имеется. Пусть и не такой дорогой и статусный, как у нотариуса. А второй мыслью было брезгливое воспоминание о подрывной деятельности свекрови.

Осторожно проведя пальцем по бархатистым лепесткам розы, я все же задала вопрос, который меня мучил:

– Юр, я все понимаю про тебя. Приревновал, и так далее. Это жизнь. Но зачем Зинаида Григорьевна поливает меня грязью по всему городу? Ты приходишь мириться, а свекровь перед всеми выставляет меня дрянью гулящей. Как это можно понимать?

На этот раз я вовремя подняла глаза. И успела увидеть и мигом закаменевшие челюсти супруга, и мелькнувшее в глазах бешенство. Все сразу стало понятно. Ложь. Этот приход Юрки – ложь. Извинения и предложение мира – тоже ложь.

Я отдернула руку от ни в чем неповинного цветка:

– Значит, это правда. Решили выставить меня перед всеми тварью и отвратительной матерью, забрать у меня Димку и распоряжаться его наследством по своему усмотрению.

Я говорила тихо. Но в палате было еще тише. Так что отчетливо слышалось становящееся все более тяжелым дыхание мужа. Мне стало страшно. Хоть мы и в больнице, и в коридоре обязательно кто-то есть, но все же тут мы наедине. И пока кто-то соизволит прийти мне на помощь, Юрка меня убьет. А если там только дежурная санитарка, то от нее помощи жать и вовсе не стоит. Она уже показала свое отношение ко мне. Если бы не работа, то наверняка и полы бы в палате мыть не стала.

Муж отчетливо скрипнул зубами:

– Ты не права. Никто не собирается у тебя отнимать ребенка.

– Да? А для чего же тогда Зинаида Григорьевна развернула свою подрывную деятельность?

Вот не хотела я язвить, но злое ехидство само как-то прорвалось в голосе. И муж начал злиться:

– Опять маму по имени отчеству называешь! Ты сколько со мною уже живешь? Пора бы уже научиться называть мамой ту, что тебя приняла голую и босую, как дочку! Накормила и обогрела!

Я даже воздухом поперхнулась от такой беспардонности. И далеко не сразу сообразила, что Юрка попросту проигнорировал мой вопрос, избрав лучшую тактику защиты – нападение.

Стало больно и горько.

– Юра, – я говорила уже совсем тихо, сил на большее не было, – мамы не поступают так со своими детьми. Не обливают их грязью перед всем городом. Не чернят их репутацию. Не лишают работы.

– А ты чего хотела?! – Муж неожиданно для меня заорал. Я испуганно втянула голову в плечи, молясь про себя, чтобы кто-то из медперсонала сейчас вошел и выгнал хулигана. – Если бы ты вела себя как обычно, то сейчас бы все было по-прежнему! Подумаешь, взяли бы немного денег у твоего мальца чтобы спасти Степкин бизнес! Не обеднел бы небось!‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– А как обычно – это как? – Я почувствовала, что страх прошел мгновенно, а я тоже начала закипать.

– Не артачилась, слушалась, что тебе говорят, и не шлялась бы непонятно где!

Я пропустила мимо ушей глупое обвинение в «шлянии непонятно где». Остальное для меня звучало более неприятно. Звучало так, словно я прожила свою жизнь овца-овцой. А может, так и было на самом деле?