Шульц некоторое время пристально смотрел мне в глаза. И я с трудом выдержала этот взгляд. Слишком он был тяжелым. Слишком мне хотелось спрятать глаза. Но я строго напомнила себе, что я тут ради Димки и его будущего. И у меня получилось не отвести взгляд. Шульц первым отвел глаза.

– Юлия, тебе должны были рассказать о том, живых родственников у меня не осталось.

Мужчина выжидательно на меня посмотрел, и я кивнула. Шульц шумно вздохнул:

– Видно, я чем-то сильно прогневил бога, что вынужден умирать в муках и в окружении чужих людей. Но не это сейчас важно. – Его каркающий голос снова налился властью и слой. – Я уже смирился с тем, что мое состояние отойдет совершенно чужим людям, когда в один из вечеров вспомнил о тебе. И прихоти ради нанял людей, чтобы о тебе навели справки. – Шульц перевел дыхание. – Я не буду оправдываться за свой поступок. Считаю, что имею право. Кстати, как так получилось, что ты родила?

Вот честно, вопрос мне показался настолько дурацким, что я непроизвольно вытаращилась на мужчину:

– Вы это у меня спрашиваете?

На лице Шульца проступила какая-то жуткая гримаса, лишь отдаленно напоминающая улыбку:

– Ну да. От миллионера все хотят родить. Глупый вопрос, признаю. Да и я хорош. Но я, как увидел тебя с порога, юную, не тронутую, дрожащую, в этих развратных тряпках, совсем голову потерял. И даже не вспомнил о контрацепции.

– Я не собиралась рожать! – Я невольно вскинулась, услышав новый вариант обвинения в корысти. – Мне на тот момент было совершенно не до детей! И, – я невольно стыдливо опустила глаза, – я была слишком глупой, чтобы подумать о последствиях.

Услышав мое признание в собственной глупости, Шульц хмыкнул, но стал серьезным:

– Тогда почему родила?

Я невольно покраснела. Неприятно признаваться в собственной глупости и беспечности. Но я сегодня утром приняла решение быть откровенной с немцем настолько, насколько это будет возможным в моей ситуации. Поэтому заставила себя ответить:

– Во-первых, как я уже говорила, я оказалась слишком глупой и не озаботилась вопросом безопасности. А во-вторых…

Вновь вернуться к событиям прошлого, не смотря на принятое решение, оказалось сложно. Я мялась, не зная, как все деликатно пояснить. И Шульц меня поторопил:

– А во-вторых?..

И я решилась. Словно в ледяную воду с разбегу прыгнула:

– Вы ведь в курсе, что деньги мне нужны были на лечение мамы? Иначе бы я никогда не затеяла эту аферу с продажей девственности.

– Но в итоге потратила деньги на наркотики… – Шульц скептически прищурился.

– Нет!

От моего выкрика даже флегматичная переводчица вздрогнула.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Нет? – Немец мне явно не верил.

Я стиснула ладони в кулаки. Скрипнула зубами. И, выдохнув, быстро проговорила:

– Я не планировала тратить деньги ни на что другое, кроме оплаты операции для мамы. К сожалению, так сложились обстоятельства, что положить маму в стационар нужно было до моего приезда. Иначе врач не успевал ее прооперировать перед своим переездом в столицу. Доверить такое ответственное дело, как банковская карта и оплата операции, маме было нельзя. У нее была опухоль мозга. И на момент моего отъезда в Мюнхен она уже не узнавала меня, путалась в событиях и последовательности действий. За ней нужен был постоянный уход и присмотр. Я и так рисковала, уезжая к вам. Поэтому карту с деньгами я доверила лучшему другу. После моего сообщения он должен был оплатить маме операцию и положить ее в стационар. Но…

Воздуха мне не хватило. В горле пересохло. Рассказывать о поступке Глеба было стыдно, больно и противно. Но рассказать надо.

Глава 6-1

Чуть мутноватые от длительной болезни глаза Шульца пристально наблюдали за моими метаниями. Сегодня он не выказывал никаких признаков агрессии, не пытался командовать или настоять на своем. Может быть, Валлиуллин сумел довести до его сведения то, что я говорила адвокату ночью?

Так или иначе, но заставить себя говорить было трудно. Сознание всеми силами сопротивлялось возвращению в тот проклятый день десять лет назад. Я обхватила себя руками и опустила голову. Если сейчас не справлюсь с собой, то потом всю оставшуюся жизнь буду проклинать себя за упущенные возможности.

Я затравленно покосилась на вольготно рассевшихся немцев. Группа была почти в том же составе, что и вчера. Только одного кого-то не было – сегодня всем хватало посадочных мест. Лишь переводчица, как и вчера, стояла рядом с кроватью больного.

Шульц поймал мой взгляд, проследил за ним, и неожиданно хрипло прокаркал:

– Юлия, выбирай кто будет переводить: Анна или твой адвокат? Остальные выйдут. – Он неожиданно судорожно закашлялся, в уголке губ выступила коричневая, как растопленный шоколад, масса.

Переводчица тут же встревоженно склонилась к нему и осторожно вытерла желтоватые, как старый пергамент, губы мужчины. На белоснежной салфетке остались коричневые пятна. Словно ребенок шоколадом испачкался… И я неожиданно поняла, что не шоколад. Это кровь. Свернувшаяся, несвежая, но это кровь… Меня замутило.

К счастью, никто моего состояния не заметил. Шульц гневно выстрелил взглядом на произвол фрау Штерн. В какой-то момент мне даже показалось, что, если бы была возможность и силы, он бы ее ударил. Но жизненная энергия уже покидала это тело. Шульц мог только гневно смотреть.

Как ни странно, но переводчица подчинилась, отступила назад. А я вновь задалась вопросом: кем же она ему приходится?

– Юлия?..

Хриплый голос Шульца и его вопросительный взгляд быстро привели меня в чувство, напомнив о необходимости выбора. Я покосилась на Артура, сидящего в компании остальных немцев и что-то рассказывающего Димке. Потом глянула на переводчицу. По-хорошему, лучший выход – это отправить из палаты Димку вместе с Валлиуллиным. Нечего ребенку слушать мою исповедь. А адвокат – единственный, кого сын тут знает. А Штерн пусть переводит. Но я даже на мгновение не могла представить, что моя мерзкая и неприглядная со всех сторон история станет известной этой холеной и надменной немкине, как иногда эту нацию презрительно называла наша уборщица тетя Люся.

Смирившись с тем, что я никчемная мать и собственный комфорт мне дороже ребенка, я дрожащим голосом попросила:

– Пусть переводит адвокат Валлиуллин. А вас, Анна, я очень прошу присмотреть за моим мальчиком, поскольку здесь больше нет людей, знающих русский язык.

В глазах Штерн, отвернувшейся от больного и смотрящей только на меня, мелькнул какой-то странный, как мне показалось, злорадный, огонек. Но она послушно склонила голову в знак согласия.

Немцы – почти такой же организованный и дисциплинированный народ, как и японцы. Никому никаких пояснений не потребовалось. Одна вежливая просьба, и не прошло и пяти минут, как палата опустела. Остался только тяжело дышащий на кровати Щульц, кажется, уже даже кислородная смесь из катетера под носом ему не помогала, Артур и я. И мое прошлое…

На утро после «ночи любви» в объятиях бизнесмена я была никакая. Шульц отпустил меня только с рассветом. Нет, он не издевался надо мной. И секс был действительно традиционным, как мне и обещали. Но у меня осталось стойкое впечатление, что немец наглотался каких-то препаратов. Я, конечно, совершенно неопытна, но все же не верю, что мужчина под пятьдесят может переспать с женщиной за ночь больше двух раз. Шульц смог. В два с половиной раза больше.

В итоге на утро я с трудом могла ходить. Вот тогда я и оценила наличие провожатого-парня! Андрей буквально тащил меня на себе сначала в такси, а потом из такси в аэропорт. А я была как амеба. К тому же, парень меня пожалел, увидев, что я едва переставляю ноги, и сунул мне какую-то таблетку. Боль в теле от интенсивных постельных упражнений прошла. Но меня начало знатно штормить.

Сама поездка от отеля до аэропорта, и собственно пребывание в аэропорту прошли как бы мимо меня. Я видела дорогу, строгого шофера за рулем таксомотора, снующих как муравьи туда-сюда людей перед посадкой, но все это меня не затрагивало. Почему -то вышло так, словно все эти события меня никак не касались и на мою судьбу не влияли. Мною овладело какое-то сонное безразличие. Я послушно переставляла ноги, даже не задумываясь, куда Андрей меня ведет, садилась, когда он мне говорил и вставала тоже по команде. И только где-то глубоко внутри я словно раздвоилась.