Подумала, и мне тотчас же стало стыдно. Две недели назад я и помыслить не могла, что окажусь в Германии. Что у моего Димки появится реальный шанс прожить жизнь лучше, чем я могла бы ему дать. Две недели назад моя жизнь была привычной, распланированной до конца моих дней. И вот меня поманили ароматом богатой жизни, и я уже в каждой женщине вижу соперницу.

Еще хуже мне стало после того, как женщина, не дрогнув ни единым мускулом, на чистейшем русском языке поинтересовалась:

– Юлия Владимировна Зайцева?

– Зарайская. И да, это я.

– Здравствуйте. Меня зовут Анна Штерн, я переводчик. Подойдите, пожалуйста, к кровати герра Щульца. Он вас зовет. А вы, герр адвокат, – женщина повернулась к Валлиуллину, – подойдите к герру Штайне. У него есть несколько вопросов к вам. Насколько я знаю, вы свободно владеете немецким языком?..

В конце фразы переводчицы явственно прозвучал вопрос, и Артут просто кивнул, давая на него ответ. А потом поймал Димку за ладошку:

– Пойдем, Дима, я тебя кое с кем познакомлю.

Впервые за все время Димка не захотел идти с обаятельным юристом. Сынок как-то съежился, выдернул руку из мужской руки и прижался ко мне:

– Я с мамой останусь.

Валлиуллин вздохнул и присел перед мальчиком на корточки:

– Дима, ты своей маме будешь очень сильно нужен. Но чуть-чуть попозже. Ей понадобится вся твоя поддержка. Но сейчас ей просто необходимо поговорить с одним человеком. Дай ей такую возможность. Когда-нибудь, когда ты вырастешь, ты вспомнишь сегодняшний день. И, если сейчас пойдешь со мной, то потом ты поймешь, как много сделал для своей мамы сегодня.

Димка растерянно оглянулся по сторонам. Переводчица терпеливо ждала. Мужчины-немцы тоже терпеливо выжидали. Вот только Шульц ждать отказывался. Со стороны функциональной кровати, на которую мне было даже смотреть страшно, донесся новый скрип несмазанных петель:

– Ich möchte, dass Julia näher zu mir kommt…**

Валлиуллин слегка склонил голову набок и вкрадчиво сказал:

– Слышишь, Дима? Твою маму зовут. Но не бойся, она будет в этой комнате, ты постоянно будешь ее видеть. Мы просто с тобой отойдем в сторонку, хорошо?

Наконец, сынишка принял какое-то решение. Подняв голову, он серьезно заглянул мне в глаза:

– Мам, ты правда никуда не уйдешь?

Сердце сжалось при виде его сосредоточенных глаз. Я тоже присела и обняла мальчишку, вдыхая родной и близкий аромат:

– Я никуда без тебя, Дымок, не уйду. Клянусь!

Димка кивнул и неохотно взял адвоката за протянутую ладонь. Валлиуллин улыбнулся, и подвел Димку к тому мужчине, что сидел в дальнем кресле. А меня переводчица потянула в сторону функциональной кровати. Пришло мое время встретиться с прошлым.

Давно известно, что онкологии без разницы, кого поражать. Перед ней все равны: бедные и богатые, безвестные и знаменитые. Ей все равно кто ты: бомж или президент. Подойдя к кровати, я даже дыхание затаила. На белоснежной подушке покоился темный череп, обтянутый сухой, словно пергаментной, кожей с редкими неопрятными клочками волос. Я потрясенно замерла. Это вот… Шульц?.. я воскресила в памяти невысокого лысоватого толстячка с замашками диктатора, коим был Шульц десять лет назад. И почувствовала, как меня трясет. А существо на кровати, не отрывая от меня взгляда из моих кошмаров, противно проскрипело:‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Hallo Julia. Nicht erwartet?***

------------------------------------------------------------------------------

* Кто здесь? (нем.)

**Я хочу, чтобы Юлия подошла ко мне поближе (нем.)

***Здравствуй, Юлия. Не ожидала? (нем.)

Глава 4-5

У меня во рту образовался вязкий ком горькой слюны, и я с огромным трудом, попытки с пятой, смогла его проглотить. Удержать взгляд на одном месте оказалось крайне сложно. Я знала, что у Шульца онкология, я уже видела таких больных, но все равно не ожидала такого ужаса. Передо мной на подушке лежал живой мертвец. Кожа , цвета церковной свечки и пучки седой щетины вместо волос только подчеркивали плачевность ситуации. Шульц и при первой нашей встрече не отличался особой волосистостью головы, сейчас зрелище и вовсе было ужасным. Сердце болезненно сжалось.

Борьбу с самой собой я проиграла. Прикусила растерянно губу, отвела в сторону глаза. Я не знала, что в таких случаях говорят. И говорят ли что-то вообще.

– Юлия, возьми стул и сядь рядом со мной!

Скрипучий повелительный голос заставил меня дернуться. Нервы совсем ни к черту стали. Переводчица услужливо принесла свой собственный стул, и поставила его вплотную к кровати. Близко, гораздо ближе, чем я сочла бы комфортным. Но выбора не было. Так хотел умирающий. Пришлось подчиниться.

Подернутые мутной пленкой болезни глаза Шульца пристально за мной следили. Словно в чем-то обвиняли. Что у него на уме?

– Итак, ты родила мне сына. Почему? Зачем тебе это оказалось нужным? Или думала таким образом разжиться еще деньгами?

Голос Шульца скрипел и скрежетал. Дышал он с видимым трудом, кислородной смесью через катетер. Но видит бог, мне захотелось его ударить. Это ж надо же такое придумать! Разжиться еще деньгами! По себе, что ли, судит? Сцепив зубы, я прошипела:

– Мне не нужны деньги!

– Ты не производишь впечатление богатой фрау…

Я позабыла о том, что мы в больнице, о том, что Шульц при смерти, о том, что мы общаемся через переводчицу. Немец искал мои слабые стороны, тыкал болезненно и безжалостно во все точки, выявляя мои уязвимые места. А я огрызалась в ответ, словно загнанная в угол волчица.

– У меня достаточно средств для существования!

Очень хотелось не просто огрызнуться, а ударить. Послать эту мразь далеко и без хлеба. Но я даже со стула не дернулась. Если я смогла ради здоровья мамы лечь под эту сволочь, то уж раду будущего моего сына я вытерплю все его бесцеремонные вопросы. Да и Шульц в чем-то прав. Я же не просто так, прогуляться, сюда приехала. Хотя, мне и самой интересно: зачем я здесь? Ведь жила же я как-то раньше?

– А зачем ты тогда приехала? Наша первая встреча была не от большой любви.

Не удержавшись, я все-таки скрипнула зубами:

– Я не собиралась вас искать и что-то требовать. Вы сами меня нашли. И попросили приехать. А меня так воспитывали – желание умирающего человека закон. Но если я тут лишняя, не желанная, то я пойду. Не могу сказать, что была рада повидаться!

Я встала было, но грозный скрипучий голос пригвоздил меня к месту:

– Сядь!

Невольно опустилась назад, на сиденье. Все же Шульц умеет быть повелительным. Максимилиан сделал несколько судорожных вздохов то ли в попытке успокоится, то ли ему было трудно дышать из-за болезни. А потом пристально посмотрел мне в глаза. От белесой мути, смотревшей, кажется, мне в самую душу, по спине пробежал озноб. Шульц непреклонным тоном сказал:

– Я хочу знать, на что ты потратила деньги, которые я заплатил за тебя.

Меня передернуло.

– Это мое личное дело!

Больной раздраженно хлопнул ладонью по постели. Переводчица дернулась. Кажется, она его боится.

– Я не желаю оставлять состояние той, которая промотает его раньше, чем мой сын вырастет!

– Так не оставляй! Я у тебя ничего не просила! И не навязывалась! Нам с сыном и без тебя было хорошо!

Я сама не поняла, как вскочила со стула и перешла на крик. Опомнилась, тяжело дыша и сжимая кулаки от того, что меня обнял Димка.

В палате стояла звенящая тишина. Все смотрели только на меня. В глазах присутствующих было все: брезгливость, недоумение, жалость, равнодушие и даже презрение. Шульц тяжело дышал и не отводил взгляд от Димки.

Наконец, слегка успокоившись, и дыша уже не так тяжело, как паровоз, Шульц позвал:

– Отто!..

Тот, который стоял у окна, отлепился от подоконника и приблизился:

– Да, Макс?..

– Юлию с сыном посели в представительской квартире. Она же сейчас пуста? – Мужчина кивнул. – Хорошо. Пусть сейчас уйдут и вернутся завтра. Я устал. И мне нужно подумать.