Он протянул мне листок, сложенный уголком полевой почты, а следом – небольшой пакет, толстый, почти в два пальца толщиной, размером со сложенный вчетверо альбомный лист. А потом пожал мне руку и направился к крыльцу спокойным шагом, с прямой спиной. Только сперва погрозил пальцем окну, тому самому, где, вроде бы, дрогнула ещё раз занавеска.

Почерк Бориса Наумовича, аккуратный, с заметным наклоном вправо, я узнал. И слова с фразами, которые он тогда строго велел запомнить, узнал тоже.

«Здравствуй, Иван. Добрались нормально. В Воронеже жарко, но держимся. Готовимся к зиме во всю ивановскую. Профессора передают привет, товарищ Цейтлин просил напомнить про статью. Будь здоров. Зинченко».

Так… Отступление идёт полным ходом. Иванов из Воронежа улетел, судя по «зиме», на север, в Москву или Ленинград. Работы мои изучили и признали полезными для армии и Родины, а Александр Захарович Цейтлин отправил что‑то из них, если не всё, в Москву. Со стороны органов ко мне вопросов новых не появилось – если бы в конце было «Счастливо» или «До встречи», это значило бы другое.

Верить тому майору, что так жарко встретил меня об пол в Шульговке, было, наверное, глупо, но я верил. Понимая, что он наверняка не раскаивался в том, что сделал, потому что раскрыть потенциального вражеского диверсанта с вероятной задачей по уничтожению штаба дивизии нужно было максимально быстро, поэтому и допрос в ходе фильтрации вышел именно таким. Наверняка у него и его руководства были на меня планы, и уж точно не один вариант – не те люди. Но пока эти планы не расходились с моими собственными – всё было в порядке. И пусть так и оставалось бы подольше.

В пакете лежала статистика: таблицы, сводки, графики. Проценты выживаемости, сроки восстановления, количество возвращённых в строй, цифрами и пофамильно. Всё то, что Катя, а потом и Ганной с Галей, собирали по крохам – от Умани до Перегоновки, от Шульговки до Харькова, от Харькова до Воронежа. Теперь это было не просто истрёпанными тетрадками печального вида, а оформленным, прошитыми заверенным отчётом, с подписями и печатями. И здесь были сведения о тех, кто оставался на правом берегу Днепра, о тех, кто покинул Шульговку до нас, первыми партиями, и тех, кто был эвакуирован следом, другими маршрутами. И эта статистика была, как говорили в моём времени, куда более репрезентативной. На диссертацию, может, и не тянула, но на развёрнутый и аргументированный отчёт – вполне. А с учётом тех подписей и печатей можно было надеяться на то, что к ней теперь прислушаются. Потому что она касалась выживших раненых бойцов Красной Армии. Всех до единого, кого мне довелось оперировать с той самой середины августа, когда очередь одного фашиста подвела меня прямиком под ствол другого, сместив на полтысячи вёрст на запад и провалив на восемьдесят четыре года в прошлое. Где у меня наконец‑то, кажется, появилось официальное одобрение на работу в других масштабах.

От автора: СКИДКА моем другом цикле

Конторович и Гуров отправляют современного сапёра в 1941‑й – к мосту, который нельзя отдать немцам.

https://author.today/reader/597720

Коля стоял на крыльце, прислонившись к косяку, будто застыв в «режиме ожидания». На лице – как в летнем небе, высота и тишь, ни тревоги, ни любопытства, а созерцательное внимание. Но я знал, я не раз уже видел, что он умел не только ждать, но и в любую удобную секунду действовать, притом чётко и быстро.

– Чего, вызывают? – кивнул он на бумаги, которые я всё ещё держал в руках.

– Нет. Привет от Бориса Наумыча передал. И карт‑бланш на работу.

– Чего на работу? – уточнил он, и в его голосе прорезалась та самая, знакомая мне настороженность.

– Мандат, – поправился я, поморщившись. – Добро дали. В общем, разрешили работать так, как я умею. Без оглядки на местные порядки. И статистику нашу утвердили.

Он кивнул, а я опять поймал себя на мысли о том, что здесь, в сорок первом, каждое слово надо было взвешивать иначе. И касалось это разговоров не только с товарищами из органов, но и вообще любыми товарищами. Трудно было понимать, что язык, на котором я привык говорить, ещё не изобрели в том виде, в каком я привык к нему почти с детства. Карт‑бланш… Хорошо хоть «загуглить» ему не посоветовал, что это означает.

– Ладно, – сказал Коля, отлипая от косяка. – Пойду до Лиды.

Он ушёл, а я направился в ординаторскую, где на столе уже ждали бумаги. Истории болезни, направления, отчёты, заявки на пополнение. Бумажная работа, которую я ненавидел всей душой, но которая была неизбежным злом. Её и злом‑то нельзя было назвать – учёт и контроль были нужны везде и всегда, и без бумаг добиться этого было невозможно. И в клиниках, где я работал, даже после тотального перехода «в цифру», очень многое осталось на бумаге. Или дублировалось, «во избежание».

– Иван Николаевич! – дверь распахнулась, и в ординаторскую влетела Света.

Тощая военфельдшер, которая едва не отправила половину раненых в другой госпиталь, до которого путь одолели бы не все, а на первой лекции спорила со мной. Она выглядела похоже и сейчас: глаза горели, щёки раскраснелись, а в руках – кругом исписанные листы.

– Вот! – выпалила она, протягивая мне ещё бумаги, будто мне мало их было. – Списки доноров! Всех обошла, никто не отказался. Даже лежачие просили вписать! Говорят – «для доктора Николина – хоть кровь, хоть мясо сдадим».

Я взял списки, пробежал глазами. Фамилии, звания, должности, даты рождения, группы крови – теперь уже почти напротив каждого желающего. Молодцы, хорошо поработали девчонки, и сама Света молодец. Я уже хотел было похвалить её, но вдруг вспомнил утреннюю сцену во дворе. Двух водителей, обсуждавших, так скажем, тяжёлое прошлое, настоящее и будущее отечественного автопрома и одной конкретно взатой его единицы, полуторки. Того усатого, постарше, в засаленной пилотке, и второго, помоложе, бритого. С характерным оттенком кожи, а главное – склеры, белков глаз.

– А водители наши в списке есть? – спросил я.

– Конечно! – кивнула Света, и в её голосе звучала обоснованная гордость. – Все как один готовы. Товарищи Петров и Салин, вот они, внизу.

Она скользнула пальцем по столбцу с фамилиями, дойдя до нужных. Алфавитного перечня не было, наверное, вписывали людей по той же логике, по какой метало коридорами госпиталя щуплую, но инициативную и ответственную военфельдшера.

Я нашёл фамилии.

– Усатый – это Петров? – уточнил я.

– Да. А Салин – тот, что помоложе.

Тот самый, с желтоватыми склерами, с нездоровым, мягко говоря, цветом лица, который я заметил днём. Тогда мне было не до него, разговор с товарищем майором как‑то не располагал к постановке диагнозов и прочей терапии. А сейчас, в тишине ординаторской, память вытянула из запасников картинку, как по учебнику: жёлтые белки глаз, жёлтоватая кожа, лёгкая заторможенность движений.

– Салина крикни, – велел я Коле, который как раз показался в приоткрытой двери. Ясное дело – совершенно случайно.

Он кивнул и пропал, и с улицы скоро раздалось:

– Серёга! Серёга, Салин! К Николину, бегом!

Желтушный появился быстро, очень, и было видно, что бег и даже ходьба в хорошем темпе давались ему с трудом – одышка, пульс явно выше нормы. Он встал у двери, вытянувшись, но непроизвольно держа локоть ближе к боку. Печень, видимо, давала о себе знать.

– Товарищ Салин, – начал я, и он выпрямился ещё сильнее. – Благодарю за проявленную сознательность и готовность к сдаче крови для нужд фронта.

– Служу Советскому Союзу! – всё ещё немного одышливо, но гордо ответил он.

– Но к сожалению принять вашу кровь госпиталь не может.

Света замерла, будто я при ней отнял клюку у нищего или, что куда страшнее, боевой орден у красноармейца. Брови взлетели вверх. Водитель хлопал ртом, и на побелевшем лице и оттенок кожи, и глаза смотрелись так, что никаких сомнений не вызывали.