Руки сновали в страшной ране, темп речи опережая намного. Тампоны и салфетки вылетали, не в силах подсушить тот ужас, в который превратилось тело, только забирая с собой остатки крови, которой в том и так оставалось немного. И это злило. И этот, с автоматом, тоже злил.

Радовали только люди. Обе памяти давно перестали делить их на своих, чужих, местных, советских и прочих. Своими были все, кто не мешал. Кто помогал, оттесняя могучим бедром, будто невзначай, замолчавшего бойца, как Зина. Кто, закусив губу, ставил третью капельницу, теперь в правую, дальнюю от меня, ногу раненого, как Катя. Кто подавал инструменты без требования, даже без жеста, как Оксана. Радовало то, что мы хоть немного стабилизировали этого «особого».

– Так он как раз до Михал Григорьича, – сглотнув, глядя на пугающее обилие хрома в ране, проговорил «пассажир». – Он с Киева же… Он один знает, где чертежи…

– А ну молчать! – вырвалось у меня. И слова вырвались, и кольца очередного зажима. – Решил тут всем на расстрел наговорить⁈ Меня слушать! Обычный раненый, доставлен с эшелона, без конвоя, и этих слов никто не слышал! Всем ясно⁈

– Да! Поняли! Да, товарищ Николин! – раздалось вразнобой, но отовсюду. А убравший автомат боец посмотрел на меня с опаской, но и с каким‑то уважением.

Я поднимался по ступеням крыльца, придерживая интубационную трубку штатского, когда нога поехала на мокром. Кровь. Кругом была кровь, брызгами, каплями, лужами и ручейками. Я пошатнулся, теряя равновесие, но тут же почувствовал, как меня подхватили под локоть железно крепкие пальцы.

– Осторожнее, товарищ доктор, – пробасил тот самый санитар, что предлагал сломать забор. – Склизко туточки.

– Спасибо, браток, – выдохнул я, понимая, что ноги меня едва держат. – Как звать‑то тебя?

– Гриня я, – неожиданно смущённо отозвался он. – Григорий то есть.

– Спасибо, Гриня.

Мы внесли раненого в операционную. Гуревич вскинул брови, глядя на частокол зажимов, звякавших друг о друга в ране, когда бойца перекладывали с носилок на стол. Пять крупных сосудов я успел пережать ещё на входе, чтобы довезти его до стола. Соболев смотрел на двоих в форме, водителя и пассажира, что встали по обе стороны от двери.

– Не вытянем, Иван, – негромко сказал он, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая каждому хирургу, усталая грусть, так похожая на обречённость. – Слишком обширное поражение.

– Попробую, Григорий Маркович, – упрямо мотнул головой я. – Печень регенерирует. Сосуды подживут. Главное, чтобы сердце выдержало.

Сосуд за сосудом, шов за швом. Я удалял осколки нижних рёбер, ушивал то, что можно было ушить, и иссекал ткани, спасти которые возможности не было. Гуревич ассистировал молча, Соболев подавал инструменты. В операционной стояла тишина – только короткие команды, только звяканье металла, только хриплое дыхание раненого. Я работал, видя, как трепещут сосуды, чувствуя, что каждая секунда может оказаться последней. Сжав зубы, перестав говорить, тяжело дыша, смаргивая пот, который Оксана не успевала промокнуть салфеткой в зажиме. Одном из таких же, каких из упрямо отказывавшегося умирать особого товарища торчало уже больше десяти.

А потом сосуды замерли. Сердце остановилось.

От автора:

Курорт. Утро. Похмелье. Выглядываю в окно отеля: райский остров наводнили зомби.

Отламываю ножку стула – пора искать пропавшую жену.

Хотя стоп, сначала выжить.

https://author.today/reader/419507/

– Адреналин! Камфару! – слова, такие книжные, булгаковские, вырвались сами собой, вслед за руками, что разбирали зажимы, отводя в сторону те, что держали самые крупные сосуды из тех, которые только предстояло соединить.

– Бессмысленно. Умер, – слова Соболева, безжизненные и пустые, простые и скучные, оторвали от белых крашеных стен бойцов.

– Как, умер⁈ Ему же нельзя, не положено! – выдохнул тот, что совал мне под нос автомат. Чистый, ухоженный, смазанный, так не похожий на те, с какими мы шли по правому берегу Днепра.

– К сожалению, товарищ командир, кое‑где ещё остаются участки, где воля партии пока не всесильна, – с тщательно скрытым сарказмом, пряча его за скорбный торжественный тон, ответил военврач.

Гуревич медленно выпрямился, не глядя на меня. Где‑то в углу всхлипнула сестра – не то Галя, не то Маруся, я не разобрал.

И тогда я, сам ещё не до конца понимая, что делаю, сдёрнул перчатку с левой руки.

– Спирт. Живо.

Оксана, стоявшая у инструментального столика, вздрогнула, но не издала ни единого звука. Плеснула спиртом на мою голую ладонь, потом ещё раз, щедро, не жалея. Я растёр пальцы, чувствуя, как холод обжигает кожу, и, не дождавшись, пока спирт испарится, запустил левую руку в грудную клетку. Прямо в живого… хотя нет, уже почти мёртвого человека.

– Иван Николаевич, что вы… – начал было Гуревич, но осёкся.

Я сотни раз видел сердце на КТ и МРТ, видел на снимках, на картинках и проекциях, видел в прозекторской. Но такого в моей практике пока не было. Пальцы нащупали сердечную сумку и распределились по ней так, будто орган уже лежал выделенным, на анатомическом столе. Каждый палец, каждый сустав были на тех участках, латинские названия которых я помнил с курса анатомии.

Оно было тёплым, живым. Или это рука после обработки спиртом похолодела? Но точно не ледяным, потерявшим то живое, упругое тепло, которое отличает работающий, жизнеспособный орган от куска мяса. Я обхватил его ладонью снизу, большим пальцем нащупав верхушку, и начал ритмично сжимать. Раз – два. Раз – два. Раз – два. Шестьдесят сокращений в минуту, как учили когда‑то, в той, прошлой жизни, на курсах реаниматологов. Но пока реаниматологию даже не выделили в отдельную науку, в самостоятельный раздел медицины, до этого ещё лет двадцать. Открытый массаж сердца – старая, почти забытая техника, которую в моём времени применяли только в кардиохирургии, и то крайне редко. Здесь, в сорок первом, об этом знали единицы. Но сейчас это был единственный шанс. Самый последний.

От стены раздался какой‑то сперва шуршащий, а потом лязгнувший металлом о кафель, звук. Кажется, «водитель» упал. Ну, хоть не стрельнул.

– Что вы делаете? – выдохнул Соболев, подавшись вперёд. – Это же…

– Это просто массаж, – бросил я сквозь зубы, отсчитывая про себя ритм. – Мышечный массаж. Сердечных мышц. Сердце – это ведь мышца? А кровь должна циркулировать, иначе мозг умрёт. Оксан, считай: раз, два, три, четыре…

Левая рука в это время продолжала работу, вслепую. Наливаясь тяжестью с каждым сжатием, от локтя к плечу. Я сдавливал чужое мёртвое сердце одной левой, качая кровь по сосудам, и одновременно правой накладывал швы на одну из ветвей печёночной артерий. Пальцы двигались сами, будто отдельно от меня. Раз – сокращение. Два – расслабление. Игла ныряет в ткань. Раз – затягивается узел. Два – ещё один. И ещё

– Пульс! – вдруг крикнула Оксана, прижимая пальцы к сонной артерии раненого. – Пульс, Ваня! Слабый, но есть!

– Считай. Вслух считай!

Мониторы? Аудиосопровождение? Искусственный интеллект? Утритесь! Военфельдшер пятьдесят восьмой стрелковой дивизии, прошедшая Финскую. Обе руки легли на сонные штатскому, глаза прикрыты, она вся – один сплошной датчик, ловящий эхо ударов мёртвого сердца. Которому я не давал умереть.

– Раз… два… три… четыре…

Минута прошла, пошла вторая. Пот заливал глаза, Катя промокала мне лоб салфеткой, дрожавшей в зажиме. Гуревич встал рядом, жестом отобрав у меня два сосуда, перехватил иглодержатель, продолжая начатый мной шов. Я даже удивиться не успел. Просто подцепил, переставил неровно стоявший зажим и продолжил работать дальше, сжимая и разжимая пальцы левой, так надеясь на то, что этого скоро уже не понадобится. Не потому, что руку почти переставал чувствовать, а от того, что самостоятельное движение этого комка мышц в онемевших пальцах подтвердило бы то, что он ожил. Этот невнятный гражданский, которого примчала «Эмка» чекистов. Тот, кто искал встречи с Соколовым. Просто человек, которому я мог помочь.