Зина Плетнёва, повелительница полевых кухонь, принимала добро по‑хозяйски, раскладывая, сортируя, прикидывая, чего и на сколько дней хватит. Алёнка крутилась рядом, помогая перетаскивать маленькие узелки и свёртки, бережно и осторожно, глядя под ноги, носила крынки. Кукла Лена, привязанная крест‑накрест бинтом, болталась из стороны в сторону, как настоящий санитарный ранец.

– От пуза не наедимся, нои с голоду не помрём, – постановила Зина, вытирая руки о фартук. – Спасибо, товарищи колхозники! Век не забудем.

– Не на чем, дочка, – ответил Панасенко, тоже прибывший с последней подводой. – Одно дело делаем, и враг у нас один. А на пустое брюхо много ли навоюешь, хучь с лекарствами, хучь без?..

Проводив селян, бойцы выждали какое‑то время, мирно дымя или кемаря под осинками. Но только я уже собирался удивляться и идти с вопросами к старшим по званию – то, чего в армии делать строго не рекомендовалось во избежание – как ко мне подсел Козырев, поправляя повязку на глазу.

– Ну что, Иван Николаич, по коням, как Мирон говорит? – бодрым голосом спросил он.

– Так вернули же всех коней? – удивился я.

– На смену кобыле пришли автомобили, как говорил коммунистический поэт Маяковский, – ухмыльнулся он.

Я попробовал вспомнить, где именно отмочил подобное Владимир Владимирович, но не смог. И почему‑то на память упорно лез Есенин.

– Поднимаемся и выходим. Наумыч уже ждёт, – протянул он мне ладонь.

Бойцы проверяли обмундирование и пожитки, увязанные в тюки и узлы. Которые, по моему неподготовленному мнению, далеко унести не было никакой возможности.

– А чего обратно‑то? – снова не понял я, когда капитан повернулся к западу.

– А‑а‑а… Ты со своей важной и нужной работой, гляжу, вовсе по сторонам не глядел? Зря тебя все норовят в шпионы записать, слабо зрячий ты и мало дальновидный для шпиона, –хохотнул он.

– Кто бы говорил, – не выдержал я.

– Это да, прости, – он провёл ладонью по повязке. Кровь и гной больше не сочились и через неделю, меньше даже, можно было снимать. – К путям идём.

– Там там же…

– Там же, пока некоторые ножами резали мужиков, баб и детей, другие сознательные товарищи восстановили ветку, перекинув рельсы с одной стороны на другую. Эти ваши Синявские золотыми мужиками оказались! И струмент у них ладный, и сами с головами – шустро вышло, сроду такого не видал. Ямищу дольше, считай, зарывали, чем полотно укладывали, – он говорил довольно, весело даже.

– Вот тоже, какой дурак выдумал две нитки рельс полотном называть? Какое ж это на хрен полотно?

Я вспомнил, что ребята негромко переговаривались у костров, матеря вполголоса какие‑то неподьёмные хреновины, возвращаясь с той стороны. Вспомнил, как делал новокаиновую блокаду Петро Синявскому, дорожному мастеру, которого позавчера потребовал срочно, кровь из носу, поставить на ноги Зинченко. И совершенно некстати подумал о том, что в моём времени, в далёком отсюда будущем, изделия из двух ниток считались нижним бельём или купальными костюмами и стоили приличных денег. Хмыкнув, ускорил шаг за токовавшим Козыревым.

Бойцы переговаривались бодрее, шутили с медсёстрами. Надежда, будто родившаяся вчера вместе с моим тёзкой, дарила крылья. Которыми нужно было махать изо всех сил, потому что фашистские патрули этой ночью были замечены всего в полутора километрах от Малых Вербок. И шли они именно сюда, почти наступая нам на пятки.

И в этот миг со стороны деревни прозвучал одиночный выстрел.

Звук этого выстрела ударил не по ушам, а прямо по самым нервам. В предрассветном утреннем лесу, где каждое негромкое шевеление листвы или сонный голос птицы тонули в умытых росой траве и мху, такой одиночный хлопок – всё равно что резкий вскрик «Тревога!» над самым ухом спящего.

Я замер на полушаге, Оксана рядом вскинула голову, а Козырев, шедший впереди, крутанулся на каблуках с такой скоростью, что только кобура мотнулась.

– Сергуня! – голос капитана звучал тихо, но собранно, с той специальной, стальной ноткой, которая заставляет бойцов враз забывать об усталости.

Из цепи тут же вынырнул, отбрасывая два узла, невысокий жилистый парень в расстёгнутой гимнастёрке, с автоматом за спиной.

– Бегом в деревню. Глянь, что там и как. Не лезть, только глянуть – и назад. Вернись живым, понял?

– Сделаю, товарищ капитан! – Сергуня резко кивнул, поправил чуть съехавшую от отрывистого движения пилотку и, пригибаясь, растворился в подлеске быстрее, чем я успел моргнуть во второй раз.

– Остальным – шире шаг! – Козырев махнул в сторону насыпи, которую пока не было видно за деревьями. – Мироха – бегом вперёд, пулемёты к бою! Скажи Синявским: пусть раскочегаривают свою железяку!

Краско, до этого молча стоявший у крайней осинки, кивнул гораздо плавнее Сергуни и исчез за кустами мгновенно, без звука. Ни веточки, ни листочка не шевельнулось, когда еле заметная защитного цвета тень улетела в сторону железной дороги. Я сперва в который раз удивился тому, как эти люди умеют двигаться – будто призраки, будто любой лес принимает их и сам прячет от чужих глаз. А потом в который раз запретил себе даже в мыслях сравнивать их, живых красноармейцев, с тенями и призраками. Пока живых.

Отряд сорвался на бег. Колонна растянулась цепочкой, стараясь не шуметь, но получалось не очень – то там, то тут под ногами хрустели ветки, шуршала‑шелестела жёлто‑коричневая жухлая листва, и каждый этот звук на фоне предутреннего лесочка казался решительно лишним.

Я бежал, чувствуя, как толкает в спину, словно подгоняя, трофейный санитарный ранец, точно такой же, который остался пустым в сельской школе мёртвой Перегоновки. Краем глаза видел, как Зина Плетнёва, царица полевых кухонь, мощная, будто памятник, несла на сгибе левой руки Алёнку. Девочка почти обхватила её за могучее плечо, держа у груди куклу Лену, прижимая пальчик к её тряпичным губам: «Тише, Лена, тише, наших не выдавай!». Зина берегла дыхание, рыся широко, мерно и ровно, как скаковая лошадь. Такая, пожалуй, паровоз бы на буксире утащила бы, приди нужда.

Насыпь открылась внезапно – лесочек кончился, и мы выскочили на открытое место, где на свежеположенных путях стоял, пыхтя и отдуваясь белёсым паром, наш «старичок». Из трубы поднимался дым, вылетали искры, а возле него, размахивая руками, спорили о чём‑то все трое Синявских – машинист Сталинской тяги, Владимир, дорожный мастер Петро и кочегар Ничипор. Но почти молча.

– Та скильки ж можно ждать‑то⁈ Где ж вас носит? – шипел Синявский‑старший, тыча пальцем куда‑то в сторону запада. – Свистки жеж с той стороны, товарищ капитан! Чуете, ни⁈

Я прислушался, как и почти все наши. Издалека, над степью, в той стороне, откуда могли подойти немцы, раздавались короткие, отрывистые гудки. Немецкий эшелон? Бронепоезд? Или просто платформа с зенитками, какие мы видели под Новомосковском? Как бы то ни было, ждать с той стороны наших не было ни смысла, ни шансов. Там были только враги. И не только там.

– Ждать, железная душа! Ждать, твою в Бога!.. – рыкнул Козырев, нависнув над машинистом. – У меня боец там, понял? Вернётся – тронемся.

Синявский‑старший нервно дёрнул себя за клочковатую бородёнку, едва удержавшись, чтоб не плюнуть под ноги, но перечить не стал. Бросил быстрый взгляд на меня, на Оксану, на Зинченко, что лающим голосом распределял красноармейцев по огневым точкам.

Секунды тянулись, как перед операцией, когда больной уже на столе, ты ждёшь, пока подействует наркоз, и время играет против вас обоих, утекая сквозь пальцы. В прямом смысле, красными ручейками, уносящими жизнь. Бойцы, не занятые Борисом Наумычем на паровозе, рассредоточились вдоль насыпи, стволы винтовок и автоматов смотрели в лес. Пулемёты, над одним из которых склонился Мирон, стояли на кабине и крыше вагона готовые к бою, с заправленными лентами.