Наши и козыревские бойцы подхватывали раненых, волокли их в экспресс, сделавший остановку по маршруту в «Харьков или рай сразу». Я спрыгнул на землю и тут же оказался в гуще. Сортировка нужна была до того, как мы забьём ранеными весь лазарет.

– Ганна, Маруся – перевязочный на вторую платформу! Оксана, «ходячих» – туда, на мешки, сидя! Катя, Лида, Галя – принимаем, обрабатываем! – командовал я, на ходу осматривая раненых.

Осколочные, пулевые, контузии. Судя по состоянию, эти выходили не первую неделю, и прорывались с боями. У одного множественные осколочные брюшной, судя по виду и запаху ран – неделя, не меньше. Ранам неделя, бойцу – меньше гораздо. У второго – развороченная грудная клетка, осколки грудины и рёбра наружу, и чем он дышал, не было понятно даже мне. Но это частые и мелкие вдохи‑хрипы говорили сами за себя. Третий поймал пулю в затылок, недавно, наверное, в этом самом последнем бою. Самом  последнем для него. То, во что превратилось его лицо, кривилось и дёргалось. Укол возле локтя, две пробы рефлексов. Без результата.

– Добей, браток, – не услышал, а скорее угадал, почувствовал я.

– Эти не едут, – сказал я не просто сквозь зубы. Слова прорвались из закрытого рта, из‑за стиснутых губ, сами. – Кладите под насыпь. Оксан, обезболь. Двойную каждому…

Она сжала зубы и кивнула. Одна слеза скатилась по щеке, вторая повисла на реснице, и осеннее Солнце блеснуло в ней, как в золотых куполах храма, когда отпевали отца. Мама настояла тогда, сам он был, как всегда говорил, старым коммунистом, и в опиум для народа не верил. Я – верил. Потому что сейчас облегчить страдания этим троим не мог больше ничем.

Мы забрали остальных, восемь человек, разместив в вагоне и на платформе. Я наложил жгуты четверым, поставил зажимы ещё двоим, с последним вместе поднялся в наш железнодорожный лазарет – он на носилках из плащ‑палатки, я рядом, удерживая бранши так, чтобы не освободился крупный сосуд в плече.

И в этот момент грохнуло.

Снаряд упал, подняв в воздух землю, метрах в двадцати левее.

– Сорокопятка! Мелкая! – крикнул зло и хрипло Козырев. Руки его были по локоть в чужой крови – помогал при погрузке.

– Нам хватит за глаза! – тоном, близким к истерике, почти взвизгнул Синявский. – В котёл попадут – и всё, труба дело, дальше пешком!

– Не дайте им пристреляться! – крикнул я, оборачиваясь к Зинченко. – Мне нужно часа три на раненых, товарищ майор!

Борис Наумович уже отдавал команды. Которые, кажется, тоже выходили из него как‑то «на разрыв», прямо из нутра.

– Задний ход! – Синявские захлопнули рты, одинаково клацнув зубами, как дверцей паровозной топки. – Отходим за высоту! Мирон, Димка – отобрать пятерых! Пусть заткнут там эту гавкалку в лесу! Если там их много – отходить вслед за нами.

Старшина и капитан махнули руками, как кукловоды выдернув из замерших красноармейцев нужных для выполнения боевой задачи. Без единого слова, одними взглядами и жестами. О чём шептались с подбежавшими, слышно не было – шум паровоза глушил остальные. Кроме взрыва, положившего снаряд метрах в семи справа. По сеялкам‑веялкам‑молотилкам застучали осколки и земля. Кажется, это называлось «вилкой»: сперва перелёт, потом недолёт, потом прямое попадание.

Скрываясь в вагоне, успел заметить только то, как Козырев и Краско отдали парням свои гранаты и коротко обняли каждого. Очень хотелось думать, что не прощаясь, а просто желая боевой удачи.

Паровоз давал задний ход, пятясь, задом карабкаясь на пригорок. Застучали пулемёты, роняя в кусты живую и мёртвую немецкую пехоту, пытавшуюся приблизиться слева. Где‑то там, в лесу, заряжали пушку, и её расчёт наводил ствол на наш единственный шанс добраться до Харькова, а не сразу в рай. У меня в одной руке был скальпель, в другой – зажим. Напротив – глаза военфельдшера Смирновой, полные злых, колючих слёз, которые она смаргивала, не имея возможности утереть – держала ранорасширитель.

И от леса грохнуло в третий раз.

Третий снаряд пришёлся точно в плуг.

Синявские орали друг на друга, срывая голоса, с крыши вагона и с платформ позади им вторили в той же тональности красноармейцы. Среди одинаковых злых и нервных выделялись железными тонами команды Зинченко – пониже, и Козырева – чуть выше и чуть больше мата.

Я этого не видел и не слышал ничего, кроме стонов вокруг. В фоне которых не упустил чудом вскрик Беловой и всхлип открывшегося артериального кровотечения из‑под сорвавшегося от толчка поезда зажима. Обернулся рывком от стабильного с развороченным плечом и успел на третьем или четвёртом ударе сердца пережать фонтан бедренной артерии молодого пулемётчика. Странно – ни подлёта снаряда, ни разрыва не услышал. Видимо, работал только «профессиональный» слух, ловивший звуки, грозившие смертью другим, не мне. Вагон шатнуло, как телегу на кочке, Зина, стоявшая в проходе с ведром воды, качнулась и выплеснула половину на пол, а Алёнка, прижимавшаяся к её бедру, тонко ойкнула и зажмурилась.

– Пронесло, – с обманчивым спокойствием проговорила Оксана, подавая иглу с вдетой нитью. – Кажись, пронесло…

И тут в вагон, едва не сорвав брезентовую занавесь, влетел Владимир Синявский.

Лицо старшего машиниста, всегда чуть с хитрецой и, загорелое до кирпичного оттенка, было залито кровью, а глаза напоминали о базедовой болезни – готовы были вот‑вот выскочить из орбит.

– Поможи́те! – заголосил он, найдя метавшимся взором меня.

– Рот закрой, – оборвал я панику, здесь одинаково и объяснимую, и ненужную.

– Та я ж ранетый! – заорал он тонким, каким‑то бабьим голосом. – Ухо ж напрочь снесло! Та шо ж вы за люди, шо ж вы не лечите никого⁈

– Рот закрой, – негромко, но отчётливо повторил я, не поворачивая головы. Пальцы мои в этот момент затягивали узел на сосуде, и любое лишнее движение могло сорвать лигатуру. – Оксана, дай ему салфетку. Прижми и держи.

Смирнова протянула ему сложенный бинт, но тот, видимо, от шока не сообразил, что с ним делать. Тогда она сама прижала марлю к тому месту, где было ухо, а теперь торчал криво кусок хряща, и надавила – крепко, профессионально, как учили.

– Сидеть, – скомандовала она. – И не дёргаться. И радуйся, что не башку оторвало. А будешь орать при раненых – доктор тебе и второе отрежет, для симметрии.

– Та шо ж вы… – начал было он, но осёкся, наткнувшись на мой взгляд.

– Я последний раз говорю, Владимир Саныч, – сказал я, ведя шов дальше. – Рот закрой. А то зашью.

Он замер с приоткрытыми губами, шевеля ими беззвучно. Вытаращенные глаза медленно, но верно возвращались к нормальному размеру, пусть пока и без привычной хитринки. Машинист переводил взгляд с меня на Оксану, на стонущих раненых, на инструменты в крови. И вдруг заплакал, судорожно, резко, с подвывом хватая воздух. Крупные слезы чертили дорожки в угольной пыли на его щеках. Вероятно, он только сейчас понял, что пройди осколок на два‑три сантиметра левее – поезд ушёл бы без него. И просто ушёл бы.

Оксана обработала рану, наложила повязку. Крови Синявский потерял немного, не критично. Осколок прошёл по касательной, срезав ушную раковину почти под корень, не задев кости. Через неделю‑другую заживёт, и останется только надеяться, что зрение не будет подводить Владимира Александровича с годами. Потому что очки на одно ухо ровно не нацепить, а монокль на машинисте паровоза смотреться будет излишне вызывающе, классово чуждо. А ещё очень хотелось надеяться, что эти самые годы у него будут. У всех нас.

Эти три выторгованных у особистов часа слились в минуту, в один миг. В один очень длинный миг, когда одна картинка сменяла другую, когда я переходил от стола к столу. Работа, много работы, как обычно: иссечения, дренажи, ампутация левой по локтевому пожилому пехотинцу, гипсование того стабильного, которому пуля разворотила суставную сумку плеча. Оксана, Галя и Маруся подавали инструменты молча, без слов угадывая, что и в какой момент мне было нужно. Военфельдшерица всего пару раз выдёргивала у сестёр один инструмент, заменяя тут же другим, тыча пальцем в область раны. Девчата кивали виновато, но понятливо – путали, но запоминали правильные последовательности. Чего‑чего, а врачебного опыта на любой из войн всегда предостаточно. Катя держала трофейную эфирную маску, когда требовался наркоз, Ганна и даже Зина меняли тампоны, подносили горячую воду, убирали импровизированные лотки и кювезы с осколками, пулями, обломками костей. Только тот, из которого торчала скрюченная кисть пожилого, убрать кухонная повелительница не смогла, Катю попросила. Так бывает – вроде, ничего нового, мясо и мясо, кости и кости. Но одно дело – для борща, и совсем другое – от живого человека, глядящего на собственную левую руку вдали от тела с невыразимой тоской. И на жёлтую от йода повязку на культе – с ненавистью.