Когда всё закончилось, я вылез из вагона и лёг прямо на насыпь, вытянувшись всем телом, давая отдых спине и ногам. И заметил, как из‑за гребня холма, того самого, куда умчали пятеро разведчиков Козырева, показались три фигуры. Медленно, двое держали третьего за плечи и локти. Один из них, правый, махнул рукой – размашисто, призывно, будто приглашая нас вперёд. Судя по чуть косолапой, кавалерийской походке, один из казаков Краско.

– Давай ходу вперёд! – скомандовал Зинченко, и паровоз, выпустив облако пара, медленно тронулся.

Мы подобрали их на вершине. Из пятерых, отправленных уничтожить пушечный расчёт, вернулись трое. Двое остались там, в лесу, за холмом. Навсегда. Средний, один из козыревских, берёг левую ногу, морщась при каждом шаге. Судя по дыре и пятну крови над жгутом – мягкие ткани бедра, вена пробита. А зажгутовали толково, над коленом. Такие навыки под пулями тоже очень быстро схватываются.

– Пушка наша, – хрипло докладывал казак Мирону и Зинченко с Козыревым, пока я осматривал раненого. – И снаряды. Три десятка гадов положили. Сергуня пушкарей с двухсот метров перещёлкал, как в тире. Не нервы у парня, а тросы стальные, ей‑Богу. Извиняюсь, товарищ майор.

– Не извиняйся, боец. Вон, Оксана Пална, если б каждый раз за свои поговорки извинялась – ей бы и говорить‑то некогда стало, – улыбнулся Борис Наумович.

– А пушка где? – настороженно спросил капитан.

– За кустами там, метра три. Они прогал в зелени проломали, по нему и нашли их, сук таких. Извиняюсь.

– Вот заладил! Нехрена за правду извиняться! Суки и есть – враги и супостаты! Вон, машинисту нашему отстрелили орган из трёх букв! Да под самый корень! – выдал Мирон.

– Да ну⁈ Из пушки? Я ж видал его только… – ахнул боец. – У него ж только башка была перемотана…

– Ну да! Ухо отстрелили машинисту Сталинской тяги гитлеровские твари! Погоди, а ты про что подумал? – под общий смех возмутился неискренне Краско.

– Не надо говорить! Бабы тут и девки, – остановил открывшего было рот красноармейца улыбавшийся Наумыч. – Они нам, конечно, боевые товарищи, но всё равно лишний раз не надо матом при них. Дима, обеспечь доставку орудия.

Когда я вышел из вагона, закончив с бедром, человек десять катили по полю ту самую немецкую пушку – небольшое, приземистое орудие с направленным назад стволом и щитом, перемазанным грязью и кровью. Колёса вязли в стерне, приходилось подкладывать обломки досок, выдёргивать рывками, на «раз‑два, взяли!».

– Экая дура, – произнёс рядом стоявший молодой парень, глядя на кровавые пятна на стальной пластине.

– Сам ты дура! – будто обидевшись за трофей, одёрнул его Тимофеев. – Пятидесятимиллиметровка! Такой танк подбить – как здрасьте. Если к ней фашист ещё и снарядов не пожалел…

Будто отвечая ему, из кустарника один за другим вышли пятеро бойцов с ящиками.

– На кабину бы её, – задумчиво сказал Зинченко, глядя на приближавшееся орудие, сменившее сторону. Смотревшее дулом в сторону прежних владельцев. – Так ведь в ней же, падле, весу тонна, поди…

– Инструктор говорил: в боевом положении – восемьсот тридцать кило, – кивнул Гаврила.

– Тут пару центнеров погоды не делают. Кран бы нам… Или подъёмник какой.

Помогли навыки и мастерство дорожного мастера Петро Синявского, азарт, кураж после недавней победы, ну и ругань, конечно. Соорудив из досок и ремней что‑то, с трудом напоминавшее тали‑лебёдки, аппарат водрузили на кабину, укрепив всем, что попалось под руку. Получилось очень даже симпатично, особенно вместе с изуродованным взрывом плугом, который хозяйственный Владимир Александрович бросать не велел – они с Ничипором подобрали раскуроченную железку и присобачили обратно под нос паровоза. Потом Петро, уже оправившийся после ранения, вместе с Тимофеевым ушли вперёд по путям – разведать дорогу и перевести стрелку, чтобы увести состав левее, дальше от канонады, которая снова загрохотала где‑то на северо‑востоке. И, судя по звукам, там стреляли из чего‑то существенно мощнее, чем наше лобовое орудие.

– Ну всё, смерть фашистским оккупантам! – уперев руки в бока, заявила Зина. Вскинув голову, она глядела на паровоз, выглядя, как его младшая сестра. Растрёпанные волосы, пятна чужой крови на одежде и сажа на лице и в волосах сходство усиливали кратно. – Колхозный броненосец!

– «Потёмкин», – хмыкнул я, вспомнив старый фильм, виденный ещё в той жизни.

– В потёмках, – буркнул майор, и его губы тронула тень улыбки – впервые за долгое время. – Колхозный броненосец в потёмках. Фашист обделается с перепугу. Зинаида Ивановна, лезь наверх, за пушку встанешь. Немец мужик хилый, как вас обоих‑двух увидит – враз домой рванёт, подтянув портки!

И вокруг грохнул смех, громкий, заливистый, похожий чуть на истерический. Так смеются люди, которые только что были на волосок от смерти, но вдруг внезапно поняли, что выжили, разминувшись с безносой. В который раз.

Медсёстры смеялись сквозь слёзы, Катя уткнулась лицом в плечо Оксане, Галя хохотала, запрокинув голову, не выпуская из рук бикса с инструментом. Раненые, кто был в сознании, улыбались сквозь боль, и даже Синявский, державшийся за своё утраченное ухо, хохотал во весь голос, морщась и айкая. Этот смех, как сама жизнь, объединял нас, тех, кто был в этом странном отряде, всех, кто был пока жив, пока дышал воздухом осенней степи, родной земли.

Ночь застала нас в перелеске, у брошенного полустанка с романтическим названием «Разъезд No 7». Никаких строений, кроме покосившейся будочки стрелочника, не было: только рельсы, гравий, песок и темнота. Паровоз замер, остывая, и в тишине было слышно, как щёлкал, остывая, разогретый металл. В вагоне стонали раненые, кто‑то всхлипывал, бормотал и вскрикивал во сне или в бреду. Молчали только живые, глядя друг на друга с неверием в то, что ещё один день прошёл. Но с уверенностью в том, что Победа стала на сутки ближе.

Я осмотрел раненых, проверил повязки и дренажи. Двое были плохи – один со множественными осколочными, и второй, у которого, судя по всему, начиналась гангрена. Я велел Оксане готовить ампутационный набор, но операцию запланировал на утро – при свете фонариков и здешних керосинок резать было, всё равно что наощупь. Обезболил, оставил дежурить Ганну.

На крыше вагона, где уже сидели, тесно прижавшись друг к другу, командиры, бойцы и медики, взобрался одним из последних. Звёзды в эту ночь были яркими, колючими, какими бывают только в начале осени. Я запрокинул голову, глядя на них, пытаясь вспомнить, когда в последний раз вот так просто смотрел на небо. Не смог.

Зина протянула мне кружку. Вода, чуть тёплая, пахнущая травами. Я кивнул благодарно, выпил и, помедлив, достал из флягу со спиртом, отвинчивая крышку.

– Дед мой говорил, – негромко начал я, и все вокруг затихли, – не пьянства ради, а здоровья для. Тут теперь и не придумаешь, для чего, ради чего. За победу, товарищи!

Фляги, моя и Зинченко, пошли по кругу, каждому хватило по глотку – ровно столько, сколько нужно, чтобы чуть согреться и не захмелеть. Пили торжественно, важно, как‑то по‑деревенски вдумчиво и сдержанно, строго даже. Лида, сидевшая рядом с Колей и прижимавшая его руку к своему чуть округлившемуся животу, пить не стала, только пригубила и передала дальше. А Алёна, серьёзная, как первоклассница на первом звонке, подняла кружку с водой и звонко, повторила:

– За победу!

И это был, наверное, самый важный тост за всю мою жизнь.

До рассвета мы сделали ещё два перехода. Паровоз, украшенный плугом и трофейной пушкой, двигался то медленно, осторожно, будто старый солдат по вражескому минному полю, точно знавший цену каждому шагу, особенно неверному, то срывался, размётывая в темноту искры, как конь‑огонь. Мелькали во мраке брошенные полустанки, пустые перроны, станции с разбитыми окнами и сорванными вывесками. Вокзалы покрупнее смотрелись тревожно – молчаливые, тёмные, с обгорелыми стенами и закопчёнными потолками. Кое‑где на путях оставались остовы сгоревших вагонов, наш паровоз осторожно обходил их по запасным веткам, которые Синявские не то знали, не то помнили, не то находили каким‑то особым, машинистским чутьём Сталинской тяги.