Я взял его за подбородок, повернул лицо к свету. Зрачки – точки. Реакция на свет отсутствует. Кожа сухая, шелушащаяся. На сгибе локтя здоровой руки – следы‑дорожки, и свежие и старые, воспалённые, с корочками и жёлтыми гнойными ободками. Наглядный горячий привет из наркологии.

– Морфинист, – определил я очевидное, удивившись тому, как легко нашлось в памяти это забытое слово, последний раз читанное, кажется, у Булгакова. – Карманы ему глянь, Коль, пока тут не весь госпиталь собрался.

– Вань… – он протянул мне коробочку, жестяной пенальчик, похожий на готовальню. Я глянул – и тут же закрыл, убирая в карман. Эту маркировку на ампулах я уже видел.

В коридоре собирались люди: санитарки, сёстры, успокаивавшие Лиду, раненые, разбуженные шумом. Кто‑то ахал, кто‑то матерился знакомым голосом прошедшей Финскую войну женщины‑медика, требуя особистов и милицию.

Я велел принести бинты и шину. Руки делали привычную работу, а голова просчитывала варианты. Этот кривозубый в телогрейке – явно не идейный диверсант. Скорее всего, «расходник», «торпеда», пешка‑шестёрка, которую послали запугать или убрать слишком любопытного санитара или его молодую жену. И послал его, скорее всего, тот, у кого был доступ к обезболивающим. Судя по отчётам, что принесла вчера Маруся, в подвалах школы этого добра должно было быть навалом, и каждый состав из Средней Азии или Москвы привозил новые партии, которые фиксировались управлением девяносто второго эвакопункта, курировавшего, как в моём времени говорили, работу всех госпиталей Тамбова и области. Вот только по словам Коли и случайно услышанному обрывку телефонного разговора Покровского, запаса обезбола и наркоза у четырёхсотого госпиталя почти не было.

– Ноги вяжи ему, – распорядился я. – И бегом на телефон, Семён Трофимычу звонить. Пора сигнализировать.

– Да не то слово, мать‑то его, – выдохнула почти в ухо неожиданно оказавшаяся рядом Оксана. Дышавшая так, будто крутила и потом гипсовала урку она лично. Предварительно сперва сбегав на угол позвонить в госбезапасность.

– Ровнее дышим, военфельдшер, – строго сказал я. – Носом, на четыре счёта вдох, на восемь – выдох. И‑и‑и, раз!

Движение того самого четвёртого номера под застиранной, но выглаженной гимнастёркой, дало понять, что команду товарищ Смирнова выполнила ответственно. Но наблюдать за этой картиной сейчас не было времени.

– Вот, другой разговор, – с усилием поднимая взгляд, сообщил я. – Ну что, Коля, похоже, зашевелилось кубло?

– Какое? – спросила Оксана. Но без страха и ожидаемой нервной дрожи в голосе.

– Да нашёл тут жених наш дерьма за баней, – я постарался придать голосу максимум лёгкости и равнодушия, чтобы не пугать ещё больше Лиду и остальных рядом.

– А давай‑ка я вам, голубям, ещё малость подсыплю. Я тут, кажется, вашу баню с другой стороны обходила. И тоже вляпалась, мать‑то её, – неожиданно серьёзно сказала она.

От автора:

Я погиб в современном бою, а очнулся в 41‑ом в теле бойца, в одиночку остановившего танковую колонну врага. Теперь фрицам противостоит настоящий «Мастер огня» https://author.today/reader/604985

Коля выпрямился и скомандовал отрывисто:

– Мужики, этого – на носилки. Вязать намертво, чтоб не дёрнулся. И на воздух.

Двое санитаров подхватили уголовника, умело «стреножили» его же ремнём, прикрутили руки, здоровую и шинированную, к телу, причём здоровую согнули под спину. Неудобно, затечёт наверняка, но вскочить из такого положения совершенно точно невозможно. А про комфорт для этого упыря здесь никто и не задумывался. Его принайтовили к носилкам так, что тот мог только глазами зыркать, и то без слов, потому что в рот запихали его же смятую кепку и примотали его же шарфом, шёлковым, кажется, но засаленным до полной невозможности, который обнаружился под телогрейкой. Как и ещё одна заточка. Урку вынесли на крыльцо, спустили по ступенькам и уложили у той самой лавочки под старым клёном, где ещё вчера мы внешне так мирно, но так напряжённо внутренне беседовали с Митряшовым.

Оксана стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела на пленного с брезгливым отвращением, как смотрят на раздавленного таракана или червя, которого не жалко, а противно.

Мы уселись на лавку: я слева, Коля справа, Оксана между нами. Она всё ещё тяжело дышала, но уже не от бега, а от возмущения. И складки‑морщины теперь напоминали те, что я замечал у многих, когда мы шли по правому берегу Днепра, по вражьим тылам. Там так же смотрели на врага.

– Рассказывай, – велел я негромко.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и начала – без привычных шуток‑поговорок, серьёзно и собранно:

– С девчатами говорила, Вань. С тутошними, тамбовскими. Мура тут какая‑то творится, вот что я тебе скажу. Обезбол списывают на покойников. Сама видела, своими глазами. Вот только почерк пока не знаю, чей. Но то, что позавчера две ампулы ушли на мертвеца, который два дня как в земле уж – точно говорю, проверяла. Учёт подняла, журналы, карточки. Двух ампул – как и не было.

– Ох ты… – только и выдохнул Коля.

– Да не то слово, – Одна из тех ампул, выходит, может сейчас в этом вот деятеле быть. – Я мотнул головой в сторону носилок. – Или в таких, как он. Вот же погань…

– Народное добро – уркам⁈ – Оксана аж подскочила, так, что кривоватая лавка скрипнула. – Не бойцам, не раненым, а вот этой швали⁈

– Сама ты шваль, подстилка комис… – начал было лениво, протяжно, привязанный к носилкам, вытолкнув как‑то кепку. Но тут же заорал, переходя на визг.

Оксана, не раздумывая и не сомневаясь, наступила ему каблуком на сломанную руку.

– Не марайся, Окс, – буркнул я, хотя сам собирался сделать то же самое. И не сделал только потому, что понимал – мы, врачи, медики, не имеем права действовать так же, как они, урки. – Он и не чует, поди, ничего – под препаратом же. А сустав там и так едва наружу не вылез. Убери ногу от него, пусть милиция разбирается.

– Да чего там разбираться? – Она убрала ногу, но взгляда не отвела, а он был как бы не тяжелее сапога. – Он на врача с ножом напал! Его свои же на перо должны поставить! И допрашивать его не надо, он через сутки‑двое сам всё расскажет, за укол. Заливаться будет, не заткнёшь, видала я таких.

И она сплюнула. Я удивлённо покосился на неё. Познания военфельдшера в уголовных нравах впечатляли.

– Это если сердце выдержит. Но то беда не наша, это уж пускай органы… бдят.

Коля и Оксана фыркнули одновременно, среагировав на шутку и на тон.

– Я не врач, я санитар, – поправил её сержант.

– А это, браток, не важно. Того, кто лечит и спасает, эта шушера не трогает. Даже они понимают, что без медиков никуда, тем более в их ремесле воровском. А чего ты не поделил‑то с ним? И чего спал на полу, как собака?

Коля покосился на скулящего уголовника, потом перевёл взгляд на меня.

– Этого – впервые вижу, – сказал он. – А под дверью у Лидки ночевал, потому что Ваня так велел.

Про Гущина и его угрозы он ничего не сказал, и правильно сделал. Я одобрительно кивнул. Мало ли, какая тут милиция? Вдруг отпустят или проворонят этого ломанного? А он всё, что услышал тут, под клёном, отнесёт своему начальству бандитскому. Тьфу ты, вот только бандюганов и не хватало! Война, немцы, жуть сорок первого – а какая‑то падаль умудряется и тут, в тылу, старыми делами промышлять.

– Товарищи, день добрый! – раздался негромкий баритон.

Хрипловатый, с низкими бархатными нотками, он чем‑то неуловимо напомнил мне голос Степана Марковича Горбатюка. Тот же тон – спокойный, твёрдый, с той же самой внутренней силой и уверенностью. Я поднял глаза, глянув сперва на Колю. Чарный явно уже некоторое время смотрел в сторону, откуда подошёл говоривший – ни позу, ни направления зрачков не поменял, только чуть качнул головой. Мол, вижу, контролирую, опасности нет.