— Ага, вдвое, — рассмеялась Смирнова. — Хорош клеить доктора, давай уже корми, раз такое дело.

— И накормлю! Сколь вас тут? — озаботилась та.

— Так, шестерых сдали, шесть медиков со мной вместе и два десятка гражданских, с той стороны вывели, бабы-девки да детишки. Хоть по куску хлеба найдёшь им?

Я помнил, что в первые годы войны со снабжением были страшные перебои, и, вроде как, даже какое-то распоряжение было по фронту, чтоб мирное население не подкармливать.

— Сама всухомятку давись! — прогудела обиженно Зинаида. — Чтоб я, да не накормила? Когда такое было⁈

— Ну не кипятись, не кипятись, Зин. Ты вон уж как баба на самоваре, того и гляди пар из ушей пойдёт, — поглаживая её по мощному плечу, мирно сказала Оксана. — Веди уже хоть куда-нибудь. Если б кишки так урчали, пока по фашистским тылам выходили — хрена бы вышли.

— По тылам⁈ — округлила глаза главная по кухням. — Пока всё-всё не расскажешь — не слезу с тебя, так и знай!

— Да ну тя к чёрту, раздавишь же! — поддела её военфельдшер.

Они, перешучиваясь беззлобно и держа друг дружку под локоток, двигались в сторону деревьев, откуда тянуло тем самым рыбным супом и дымком.

— Алё, товарищи! — обернулась Оксана. — Это Красная Армия, а не… Короче, тут к столу два раза не зовут!

Я махнул совершенно обалдевшим своим и перегоновским, и мы пристроились в кильватер двум подругам, что уверенно вели нас к обеду.

Правда, дойти удалось не сразу.

Прибежавшая сестричка едва не за рукав потянула меня обратно со словами: «Василий Иванович кличут!». Я, откровенно говоря, и сам не рвался в сторону питания — больше хотелось посмотреть, как устроились раненые, как велась работа в медсанбате, какие были лекарства и инструменты на тот случай, если доведётся работать, поэтому за конопатой девчоночкой, назвавшейся Ганной, пошёл сразу.

Халат и шапочку выдали почти новые, за всё время в этом аду сорок первого такие чистые достались впервые. От разглядывания рукавов, не заляпанных вечными пятнами крови и йода, отвлек тяжкий вздох медсестры. Но вслух она ничего не говорила — то ли знала, что я контуженный, то ли имела определённые моральные ориентиры при общении со старшими по званию. Вздыхать можно, вопить: «ну что ты встал, тебя ж люди ждут!» — нельзя.

Здание было раньше не то сельским клубом, не то конторой, не то тоже школой — просторные кабинеты-классы, превратившиеся в палаты, те же мешки с песком, до половины перекрывавшие высокие окна. Йодом, хлоркой и карболкой пахло аж на улице — не экономили на санитарии и асептике. Значит, было, чем дезинфицировать не только руки врачей, но и помещения, это очень хорошо.

Пал Палыча готовили к операции. Сироткин был без сознания, хоть и дышал, пусть и очень погано. Сидевший рядом военфельдшер смерил меня взглядом сперва недовольным, а потом и заинтересованным, когда я осмотрел старого земского доктора со знанием дела.

— Ваш знакомый? — вполне вежливо спросил он.

— Коллега, вместе в полковом медпункте работали, вместе выходили по тылам фашистов. Посреди Днепра не уберёгся, когда с той стороны нам вслед из пулемётов сыпать начали, — проговорил я, не отрываясь.

— Из пулемётов?.. — ахнул он как-то по-бабьи.

— Из них, — кивнул я. — Глюкоза есть? И раствор Петрова не помешал бы…

— Так его же кладут? — удивился фельдшер.

— Он крови много потерял. Прокапать бы хотя бы сутки, — потёр лоб я.

— Верно говорите, товарищ сержант, — раздался знакомый голос, от которого мой собеседник вскочил на ноги и вытянулся. — Григорий, я подтверждаю назначение коллеги, давайте-ка и впрямь прокапаем.

— У нас с собой был ранец трофейный, там должен быть аспирин и, возможно, пирамидон. Я бы добавил, — посмотрел я на военврача второго ранга.

— Обезболить? — с сомнением глянул он на Сироткина, так и лежавшего без сознания.

— Нет, тут скорее противовоспалительные свойства важнее. Рана инфицирована, хоть и обработана. До завтра он долежит без проблем, но снять угрозу воспаления, хотя бы частично, точно лишним не будет.

— А ведь верно, — покивал головой Василий Иванович. — Раздобудь-ка, Григорий, пирамидону, а то и аспирину трофейного, если его бойцы Наумыча пока не утащили.

Военфельдшер кивнул и испарился.

— Иван Николаич, миленький, там всех обедать, говорят, повели, а мы тут! — с порога выпалил раненый с ближней койки, сверкавший свежими бинтами.

В нём, таком нарядном, уже даже обритом наголо, как и полагалось в противоэпидемических целях, я с трудом узнал Жарикова, того, кто на плоту пророчил мне расстрел.

— А вам, герои, особая диета полагается, — с серьёзным лицом сообщил я, направляясь в сторону Горбатюка. — «Щадящий стол» называется.

— А это чего? — оторопел Жариков.

— А это бульончики, супчики жидкие, компот. Особенно из сухофруктов хорош: чернослив там, курага. Курага — она для сердца знаешь, какая полезная? — осматривая Степана Марковича, я нёс ерунду, кажется, только для того, чтобы не начать ругаться матом. Такого человека — пулей в тумане…

— У меня ж не сердце, — окончательно растерявшись, промямлил боец.

— А в организме у красноармейца всё связано! Если сердечко затрясётся в атаке — можно запросто и кальсоны замарать, — поучительным тоном ответил я, заметив краем глаза, как улыбается Василий Иванович. Он и продолжил, с профессорской интонацией:

— Доктор Николин совершенно прав! В медицине, как и в организме человека, связано абсолютно всё! А «щадящий стол» обеспечивает щадящий стул! Вам, батенька, и вашим раненым товарищам это сейчас гораздо важнее, чем набить брюхо сухарями, а потом страдать метеоризмом!

Последнего слова, как и всей шутки, Жариков, кажется, не понял, но улёгся обратно на подушки вполне умиротворённым. Когда тебе два умных человека, два доктора, в один голос дают рекомендации — с ними сложно спорить. Даже если рекомендации эти сугубо шуточные

В коридоре Петров не удержался и хмыкнул:

— Нам в институте почти так же говорили. Лучшие лекарства — голод, холод и покой, и все проблемы в том, что больные то и дело норовят покушать от пуза, укутаться потеплее и сбежать от злого доктора и от его уколов.

— Вот и нас так учили, — поддержал я. — Ножом и вилкой роем мы могилу себе. А те, кто приборами не пользуется и ест ложками — те копают себе могилу со скоростью экскаватора.

— Ловко! Надо запомнить, — рассмеялся военврач второго ранга и повёл меня дальше, приобняв за плечо.

Мы прошли мимо передвижного рентгенкабинета на базе какого-то грузовика, выглядевшего так, будто на нём не то, что Николай Второй, а ещё его прадед, Николай Первый катался. Осмотрели коротко припасы, которыми Петров явно гордился. Ясно, что по всех складам не ходили, но в один заглянули, где он поведал и о том, что хранилось в остальных, а заодно затребовал у сестры-хозяйки журнал. Вроде как для внеплановой проверки, но мне показалось, что скорее просто похвастаться. Ну, или гордо продемонстрировать, как велась у него служба. А велась она просто на загляденье. Мне бы хоть половину, хоть треть бы, хоть четверть таких закромов в Перегоновке. И народу хотя бы две бригады. И миномётов чтоб не было. Я бы тогда гораздо меньше народу под яблони с крыльца отправил.

— Там хуже было с медикаментами? — видимо, это было слишком заметно написано на моём лице, так, что даже заливавшийся соловьём Петров осёкся.

— Мягко сказано, Василий Иванович, — вздохнул я. — Раненые с досками вместо шин и с ножницами в спинах не от хорошей жизни ехали. Ну, главное, что добрались…

— Это точно. Я, Иван Николаевич, не первую войну вижу. Но, как и вы, никак не могу перестать думать о том, чего уже невозможно изменить. Это крест наш, врачебный… хоть и не следует так ни говорить, ни думать, — покосился он на меня.

— Вы правы, Василий Иванович, — я кивнул. Сержант-санинструктор, молодой парень, понимавший его, как никто. Потому что имел больше лет работы, чем было прожитых у этого молодого Вани Николина из Минска. — Говорят, у каждого врача есть своё кладбище. У военврачей они огромные. Мы можем забыть и часто забываем лица и фамилии тех, кто встал в строй, вернулся к жизни и труду. Но вот тех, кого вернуть не смогли, забыть никак не выходит… Это профессор наш так говорил.