— Меня Родина столько лет не зря учила, Сергей Саввич, чтоб я перед советскими хирургами позорился, — улыбнулся наконец и я.

— А про Военно-медицинскую академию знаешь? — спросил Зинченко, когда двое лейтенантов сняли с окошек одеяла, запустив внутрь солнечный свет, а третий принёс самовар.

Медный гигант с пузатыми боками и «медалями» смотрелся после этого ночного допроса невероятно. Это слово, как мне подумалось, во всей этой истории, начиная с той очереди после визга «руки у гору!», вообще очень часто ко всему подходило. От встречи с Тимофеевым и его ребятами, до вот этого самого самовара. Верить не хотелось и не получалось ни глазам, ни ушам, но выходило так, как выходило: я у своих, меня обещали допустить до работы, принимать экзамен будет какой-то заезжий авторитет от хирургии из Ленинграда. Эти майор с полковником мне, разумеется, не верили — им по должности не полагалось. Но то, что роняние Ваньки Николина на пол было проверкой, «валянием Ваньки», почти признали. Ну, или, по крайней мере, не оспаривали. Главное — расстреливать прямо сейчас через бруствер никто не тащил, а где-то в обозримой перспективе было даже возвращение к работе. О которой и шла теперь речь.

— Конечно, знаю, — кивнул я. — Лучшая, по мнению многих, кузница кадров в Советском Союзе. Да и раньше тоже. Военные врачи той школы — мастера высочайшего класса. Шапиро, Моисей Наумович, профессор, что читал нам курс ортопедии и военно-полевой хирургии, так говорил.

— Вот и наш гость оттуда. Говорят, с самим Оппелем работал, — проговорил полковник. Не знаю, откуда, но мне почему-то показалось, что фамилия Владимира Андреевича Оппеля ему ни о чём не говорила, в отличие от меня. Я про этого доктора, которого сравнивали с самим Пироговым, кажется, даже реферат готовил.

— Серьёзный хирург, наверное. Повезло. У таких учиться — великое дело, — согласился я. Не сказав о том, что учиться мне придётся в основном тому, как работать с музейным инвентарём и без лекарств, а в хирургии, особенно торакальной, я мог и сам кого угодно многому научить.

— Сам-то он литовец, говорят, — продолжал не то случайный разговор, не то «накачку», Зинченко. — В Финскую много работал, много народу спас, сотни, если не тысячи красноармейцев! Теперь вот не то главный, не то заместитель главного хирурга Западного фронта, я не знаю, как оно там у военврачей распределяется…

Я слушал молча. Одинаково понимая, что всё он, скорее всего, знал, и что мои знания, лишние и неполные, тут были бы не к месту.

— Вот теперь и до нас добрался. Геройский человек — в двадцатых в Туркестане с басмачами воевал, на разных фронтах работал. Доктором наук стал, диссертация у него про травматический шок… или что-то в этом роде. Не читал? — полковник сперва явно невпопад поправился про «что-то в этом роде», скрывая, наверное, то, что тему докторской неизвестного мне хирурга помнил отлично. А потом и внимание на меня перевёл, вполне профессионально.

— Откуда бы, — грустно вздохнул я. — Нам в Минск журналы медицинские присылали, и то не все, а чтоб каждую докторскую или кандидатскую Союза иметь возможность изучить — нет, такого не было.

Это в моём времени можно было сперва в библиотеках или архивах запрашивать, а потом уж и просто в сети. Здесь доступ к знаниям был гораздо сложнее.

— Ну да, ну да, — покивали майор с полковником, вполне, кажется, довольные ответом.

— А имя-отчество у него какие? — уточнил я.

— Владислав Осипович Данайтис его зовут, — сообщил Зинченко, переглянувшись с Сергеем Саввичем. — Слыхал о таком?

— Не слыхал, — с сожалением ответил я. — Но ассистировать почту за честь… если пустят, конечно.

— Пустят. Кто ж такого героического сержанта — и не пустит? — вполне по-доброму улыбнулся полковник. А я только сейчас вспомнил о том, что обыскали меня лейтенанты как-то странно: руки-ноги обхлопали, а по груди не шарили.

— Товарищ полковник государственной безопасности, — начал я, похолодев. А ну, как решат, что я решил притаить передачу от капитана? — Имею передать пакет, вручённый мне капитаном Горбатюком, Степаном Марковичем, на берегу Днепра. За беседой совсем позабыл про него, прошу извинить.

Достав из-за пазухи свёрток, вручил майору — он был ближе и руки тянул со всем революционным нетерпением.

— Читал сам? — коротко спросил он, ломая красно-коричневые наплывы, проверяя при этом шнурки и бумагу.

— Нет, он же заклеенный. И товарищ капитан не смог сказать, кому адресовано. Я как-то по глазам его понял, что сам догадаюсь, кому вручить. Вот и догадался, — развёл руками я.

— По глазам? — быстро переспросил Сергей Саввич, глянув на меня остро.

— Ну да. Говорить-то Степану Марковичу нечем было. Не факт, что и дальше получится. Ну, хоть раздышал его, — нахмурился я.

— Раздышал? — уточнил полковник.

— Ну, восстановил дыхание после ранения, — да, со словами, которые вряд ли использовались в этом времени, определённо следовало заканчивать. — Медицинский термин.

— Ну-ну, — повезло, что внимание их обоих было приковано к содержимому пакета. Хотя, зная об их специфике, ничего ровным счётом это не значило и ничуть не мешало вернуться к обсуждению моих «медицинских» терминов в любое время.

В пакете Степана Марковича обнаружилась ученическая тетрадь, сложенная вдвое, исписанная простым карандашом, ровным, убористым почерком — ни слов, ни содержания я не рассмотрел, только сами строчки. Наверное, описание нашего маршрута или чего-то вроде того. Были там медали и ордена Привалова, которые он забрал у Загорского после того, как майора определили в палату. И истрёпанные и опалённые лоскуты красной материи. Увидев и расправив которые, товарищи из государственной безопасности переглянулись и одинаково расправили плечи. И глаза их заблестели тоже одинаково.

— За спасение Боевого Знамени… — начал было Зинченко.

— Знамя спас капитан Горбатюк, — влез было я, как обычно, некстати.

— Не важно, кто спас, сержант, — оборвал меня Сергей Саввич. — Знамя дивизии, полегшей в боях с врагом почти полностью, противнику не досталось. Значит, подразделение продолжит выполнять свой воинский долг, уничтожая фашистскую сволочь. Значит, все те, кто положил свои жизни, останутся героями, а не жертвами. Это важно, Иван Николаевич, это очень важно…

С этим спорить не было ни желания, ни смысла.

— За спасение Боевого Знамени сто девяносто второй горно-стрелковой дивизии к государственным наградам будут представлены все, кто принял участие в подвиге. Сведения об этом капитан Горбатюк изложил в записях, которые будут изучены пристально и внимательно. Хотя я склонен верить Степану, — помолчав, завершил полковник. А майор кивнул.

Варяг из Ленинграда оказался невысоким блондином за сорок, немногословным и довольно медлительным, что для прибалта, наверное, было вполне характерно. Но разительно менялся у стола, становясь резким и даже порывистым. Хоть и по-прежнему необщительным. Но до того, как встать к нему в ассистенты, мне пришлось выдержать получасовой разговор с особистами, а после — ещё один, с военврачом второго ранга Петровым и его коллегой-доберманом. То есть, конечно же, Губерманом.

— Василий Иванович, это недопустимо! Как можно ставить к столу нагавне с вами этого… этого… — что-то, вероятно, генетическое чутьё, подсказывало Ивану Израилевичу остерегаться излишне резких эпитетов в мой адрес. Но мне хватило и его картавого «нагавне».

— Стыдитесь, коллега! — с киношной интонацией прервал его Петров. — Доктор Николин показал себя великолепным специалистом, профессионалом! Его работа с лопаткой майора Привалова достойна того, чтобы войти в учебники по военно-полевой хирургии!

— Но то — на пегедовой, а тут опегационная! Известнейший вгач пгибыл из Ленинггада! — не унимался чернявый прилизанный Губерман.

— Отставить! — это слово военврач рявкнул вполне по-белогвардейски, утомившийся, видимо, нашей перепалкой «в одну калитку», когда я молчал, а Иван Израилевич картаво подтявкивал. — Ассистировать доктору Данайтису будем мы с сержантом!