— Может быть, — согласился я. — Мы прошли несколько деревень, занятых противником. И там везде быд обычный при такой скорости переброски войск бардак, Борис Наумович. Мы проходили по документам другой части, с подчищенной датой. На голой удаче. И героизме советских бойцов, и в первую очередь — Сани Митрохина, вечная ему память.

Тени легли на лица каждому в комнатке. Тело героя мы привезли с собой, оставили при медсанбате, вместе с документами и личными вещами, Мирон обещал проследить.

— А эсэсовцы? — внимательно глядя мне в глаза, уточнил полковник.

— То же самое, — хмуро кивнул я. — Беспримерный героизм красноармейцев и невероятная удача. На то, что эти волки отвлекутся на упавшую в сымитированном припадке Оксану Павловну, был один шанс из тысячи, если не из миллиона. Просто повезло. И что ножи ребята Степана Марковича кидать умеют так ловко — тоже.

— Как учили, так и умеют, — буркнул Зинченко. А полковник только кивнул, отмечая что-то на листке бумаги. Том самом, что перед майором лежал белоснежно-пустым, а теперь на нём теснились столбики слов и цифр, стрелочки, квадратики, какие-то пометки.

— У нас, Иван Николаевич, неприятная ситуация, — помолчав, сообщил он, складывая лист. — Диверсанты «Бранденбурга» гуляют по левому берегу Днепра если не как у себя дома, то кое-где — вполне похоже. Нападают на конвои с архивами, похищают ценности… и личные дела коммунистов, что куда опаснее. Подрывают продсклады и узлы связи, нарушают снабжение. То, что немец сыплет бомбами и снарядами — страшно, конечно. То, что мы не всегда можем ответить ему из-за того, что машины со снарядами взорваны в нашем тылу или просто стоят, не имея приказа на выдвижение к частям — ещё страшнее.

Я нахмурился. Про то, что из-за нескоординированных действий тыловиков на фронте, случалось, возникали серьёзные проблемы, я отлично помнил ещё из прежней жизни.

— И вот разведка приносит сведения о том, что в этом квадрате планируется нападение на штаб дивизии с участием военного медика. Что бы ты сам сделал в этом случае, сержант?

Эти переходы с «вы» на «ты» и обратно, тон, менявшийся с казённо-сухого на задушевный, вполне могли бы помешать мне обдумать ответ. Когда-то очень давно, когда у меня не было ещё опыта общения с право- и левоохранителями, с военными, бандитами и всеми ими вместе. Потому что бывало, что один харизматичный человек успешно совмещал в себе несколько этих ипостасей. Если не все.

— Личный состав медсанбата наверняка под наблюдением. Но там человек триста… — начал было я.

— Двести пятьдесят три. По штату. Сейчас меньше втрое, — поправил майор, заслужив неодобрительный взгляд от полковника.

— Не суть. В условиях наступления противника вам явно задач хватает и кроме того, чтоб за врачами-санитарами приглядывать, — кивнул я, удивившись тому, что Сергей Саввич улыбнулся невесело и кивнул в ответ. — Значит, пристальное внимание каждому новому, вошедшему в расположение, особенно медику. То, что по мне возникло столько вопросов — логично и совершенно правильно. Тут война, а диверсии — точно важнее с точки зрения государственной безопасности, чем следить за тем, кто сколько кусков хлеба селянам отдал.

Нахмурились Борис Наумович и товарищ полковник совершенно одинаково, твёрдо, сурово. Давая понять, что у госбезопасности не было и быть не могло дел «меньшей» важности. И за растрату продовольствия полагалось то же самое, что и за диверсию. Именно по законам военного времени.

— Но если допустить возможность того, — продолжил я осторожнее, — что я не Бауэр, и про того второго, фон-кого-то-там, от вас услышал впервые, то ситуация становится ещё хуже. Пока мы тут беседуем, по территории дивизии может ходить настоящий Бауэр. Возле радиоузла и штаба, у складов и медсанбата.

— Прав, Николин. А теперь подумай очень внимательно и скажи, каким доводам возможного диверсанта ты сам бы поверил на нашем месте? — снова сухо спросил полковник.

— Никаким, — твёрдо и уверенно ответил я. И в глазах лейтенантов мелькнуло что-то, похожее на интерес и одобрение. — Но к некоторым, наверное, прислушался бы, исключительно в целях недопущения ошибки. Живой советский врач для Красной Армии в данной ситуации может быть целесообразнее мёртвого, даже если он чем-то похож на шпиона.

— Конкретнее, — лязгнул, как плохо почищенный затвор винтовки Мосина, голос Сергея Саввича.

— Нужно найти кого-то, родом из Минска. Если повезёт — с Комаровки или связанного как-то с Белорусским Государственным или с Первой Советской. С госпитальными клиниками, — я говорил медленно, обдумывая не то, что каждое слово, а каждую интонацию. — Проверить мои слова, если не удастся опознать меня визуально.

— Долго, сержант, — требовательно перебил майор.

— Согласен, Борис Наумович… Тогда вызывать по одному Тимофеева, Смирнову, девчат с медпункта и бойцов Горбатюка. И сравнивать их показания. Именно по одному и не при мне, чтобы исключить сговор или что-нибудь похожее. Тем более, то, что меня арестовали и допрашивают, наверняка уже не тайна.

— С чего взял? — резко поднял глаза от бумаг полковник.

— Да двери у вас тут больно музыкальные, своей жизнью живут — то откроются, то закроются, — пожал я плечами. И пара лейтенантов хохотнула так, что это было слышно.

— Ладно, сержант. Те, кто с тобой выходили, за тебя горой. Ну, девки-то ладно — ты парень видный, — усмехнулся Сергей Саввич.

Со времени моего приземления на толстые старые доски прошло часа четыре. Наверное, снаружи уже светало вовсю. Тут видно этого не было: та же светомаскировка, те же люди, только время от времени заходили другие и приносили исписанные листы, оставляя на столе перед полковником. Я смотрел только на то, чтобы крови на них не было — профессиональная деформация, видимо.

— Но вот то, что Пётр Семёныч, человек опытный в высшей мере, — он неожиданно закашлялся, будто смутился собственного двусмысленного комплимента Загорскому, — и Оксанка за тебя агитируют — это удивительно. Они оба обычно как-то более сдержанны в оценках.

— Давно знаете их? — не удержался я от вопроса. Ну, раз уж такая задушевная беседа с контрразведкой пошла.

— Загорского по Финской помню, а Смирнова у нас по другому делу… Не важно, в общем. Проверенные товарищи, их слова вес имеют. Ну, Оксины-то, само собой, — они с майором усмехнулись совершенно одинаково.

— Опять про ногу поминала? — сочувственно кивнул я.

— Умеет товарищ военфельдшер нужную атмосферу создать, — улыбнулся Зинченко. — Что в окопах, что в санчасти, что на допросе. Ловко у неё выходит. У такой не сразу поймёшь, кто перед кем и оправдывается-то. Гляди, Сергей Саввич: «обильно используя нецензурную брань (по матери) товарищ Смирнова выразила твёрдую уверенность в непричастности гражданина Николина. О том, в какой именно причастности подозревают гражданина Николина, не уточняла».

Они посмеялись. Улыбнулся и я — приятно было, конечно, получить такую поддержку от Оксаны. Которую, всего-то и делов, от смерти спас. Раз пять-семь. И Лиду Чарную. Но она, наверное, про свою жизнь не думала. А вот то, что вышли мы в аккурат в объятия её Коли — вряд ли забудет когда-нибудь.

— Тимофеев, опять же. То, как ты Митрохина подштопал у него на глазах, за минуту, да с прибаутками какими-то дурацкими, про комарика, запомнилось крепко старшине. В контексте врачебных навыков оно, может, и не в плюс тебе. Но вот про то, что Бранденбурги настолько хорошо русский знают, чтоб до поговорок-побасенок — первый раз слышу, — не убирая улыбки, подтвердил и полковник. Оказавшийся ни много ни мало заместителем начальника Особого отдела НКВД по всему Западному фронту.

— Надо тебе, Николин, проверку боем пройти, — подумав, добавил он. — Не забоишься?

— Я, товарищ полковник, за последние недели вроде как отвык, — пожал я плечами.

— Хороший ответ для красноармейца, — крякнул он. — Но вот то, что со знаниями твоими и навыками ты по должности обязан оказывать первую помощь, хотя можешь быть полезнее в операционной — это верно и ясно. Завтра, говорят, хирург известный из Ленинграда будет у нас. Если Василий Иванович договорится, чтоб консилиум, или как оно у вас там называется, провести — не посрамишь?