Хуже всего было в Лиховке. Название села едва не оказалось пророческим, лиха чуть не хлебнули все.

Уже почти на выходе наш табор догнали два мотоцикла. С переднего соскочил унтер, решительно направившись к Сане, который так и катил на броне с видом человека донельзя занятого, но настолько же сильно уверенного в победе великого Рейха. Сегодня, перед выходом, они едва не сцепились с одним из бойцов. Тот, судя по жесту — вскинутой руке и щелчке каблуками сапог — неудачно пошутил на предмет того, что Саня — вылитый фашист. Их еле растащили тогда.

Унтер попросил у него, видимо, бумаги. Тот протянул, спрыгнув с Ганомага и вставая так, чтобы в случае стрельбы оказаться за телом немца. Кобуру он не застёгивал никогда, а выхватывать трофейный Люгер тренировался под присмотром Горбатюка каждый день. Получалось так, что глаз заметить не успевал. По крайней мере, мой. Чужой унтер-офицер проговорил что-то, и двое с карабинами наперевес шагнули к телегам. Прошли мимо, осматривая раненых, и начали поднимать тряпки. Я закашлялся, мотая головой, показывая бойцам не переводить стволов на фашистов. И поковылял, выбравшись из строя «пленных», размахивая руками.

— Найн! Найн! Гефар! Тифус! — судя по тому, как дёрнулись все, у меня опять громко вышло. И, кажется, я наконец-то услышал собственный голос на фоне надоевшего заунывного гула бормашины.

Я остановился у телеги, скрещивая руки, подводя и отдёргивая их от раненых. А потом ещё почесался подмышками и в голове. Немцы отскочили, крича что-то гневное, но карабины убрали. Саня махал руками, горячо убеждая в чём-то унтера, и вскоре мотоциклы развернулись и уехали. А ко мне подошёл фельдфебель Горбатюк и пожал руку. Молча.

На третий день, когда до Днепровского берега, выйти к которому рассчитывали в самом узком из доступных месте, оставалось, по прикидкам Палыча, не больше тридцати вёрст, настроение в отряде было отличным и боевым. Девчата смеялись, закидывавая головы, показывая белые зубы и тонкие шеи. Бойцы Горбатюка засматривались на них, улыбаясь так, будто глядели на любимых сестёр, танцевавших в городском саду или на деревенских вечорках. Оксана перешучивалась-переругивалась с Евсеичем и Сироткиным, с видом старых знакомых или соседей. Только Степан Маркович смотрел вокруг с прежним напряжением. Словно ему не полагалось шутить ни по должности, ни по ситуации. И я тоже в общем духовном подъёме не участвовал, постоянно слушая прежний звон внутри головы и тратя свободное время, которого бывало немного, на то, чтобы попробовать как-то обуздать дрожь непослушных пальцев.

Выход к очередной деревне и проход сквозь неё прошёл точно так же, как и предыдущие. Колонна шла на юго-восток берегом Днепра, надеясь к вечеру достичь населённого пункта, обозначенного на немецкой карте, как «Domotkan» — там ширина реки была наименьшей, чуть больше километра, если верить масштабу. Как Горбатюк предполагал переправить всех на «наш» левый берег, я не имел представления. Но там, если карта не врала, лес подходил к самой воде, и был достаточно густым. Значит, в нём можно было и переждать день, и навязать плотов. Отряд-табор пылил по захваченным фашистами землям Украины. Девчата, кажется, даже напевали что-то на ходу, судя по тому, с какой отеческой добротой поглядывали на них Пётр Семёнович и Сироткин. А потом все головы резко повернулись вперёд.

На дороге показались два чёрных легковых автомобиля. Они вынырнули из-за перелеска, приблизились быстро и встали, перекрывая просёлок. И из них показались солдаты Вермахта, такие, каких мы прежде не встречали. Они двигались не как ленивые тыловые крысы, не как суетливые снабженцы или замотанная маршами пехота. У этих в каждом движении была какая-то хищная, тренированная плавность.

Серая форма «фельдграу». Серебряные молнии в петлицах. У главного, шедшего первым, на фуражке с высокой тульей — кокарда в форме черепа со скрещёнными костями.

«Мёртвая голова».

Эсэсовцы.

Колонна встала, будто на стену налетев. Наш фальшивый фельджандарм, едва не слетевший с брони при торможении, оправил форму и пошёл, чеканя шаг, прямо к самым опасным из возможных врагов, встреча с которыми обещала смерть с крайне высокой вероятностью. Говоря по-нашему, по-врачебному, эти были травмами, несовместимыми с жизнью. И по тому, как шагал Саня, было ясно, что он это отлично понимал: слишком уж прямая спина, неожиданно резкие, угловатые будто движение. Ничего общего с недавними разговорами, спорами и руганью с тыловиками и снабженцами. Но и эти, с шевронами СС, на крыс не походили совершенно.

Таких я никогда не видел, ни в кино, где фашистов играли актёры с чересчур зверскими физиономиями, ни в жизни. В моём времени эсэсовцы были уже дряхлыми стариками, доживавшими свой век, с дрожащими руками и потухшими глазами. В которых нет-нет, да и проскальзывало давнее прошлое. Эти были молоды, сильны и уверены в своих силе и несокрушимости. Своих и всего третьего Рейха.

Дорогу они блокировали грамотно, без единого лишнего движения. По двое вдоль кюветов с обеих сторон от колонны, в каждой «двойке» один с карабином, второй с автоматом. На прицел нас не взяли, но от того, чтобы им вскинуть стволы и выстрелить, вряд ли отделяло больше четверти секунды. Один, тоже с автоматом, остался у машин, направив ствол на Саню. Ремень через плечо у него натянулся, как и мои нервы. Как и нервы любого из нашего отряда, который, сбившийся неосознанно в кучу вокруг телег, был больше похож на стадо, наверное. Но я видел, что даже девушки из Перегоновки вставали так, чтобы не мешать стрелять бойцам Горбатюка. И заслоняя собой раненых на телегах.

Старший и ещё двое шагнули к нашей колонне. Неторопливо, уверенно, с обманчивой расслабленностью на ледяных арийских лицах. Только водянисто-голубые холодные глаза каждого из них скользили, оценивая дистанцию, количество и расположение стволов, ощупывая фигуры гражданских. Не на предмет плотского интереса, а выискивая прямые линии в очертаниях одежды, под которой могло скрываться оружие. Профессионалы. Палачи и убийцы, но подготовленные очень хорошо.

Главный остановился в паре шагов от вытянувшегося Сани. Я пытался вспомнить, откуда могли здесь взяться эти звери? Они же, кажется, только в охране концлагерей служили, или не только? Знаний конкретики и истории Великой Отечественной снова не хватало. Откуда-то из звеневшей головы выпало слово: гауптштурмфюрер — три «кубика» и две сдвоенных полоски на петлице. Видимо, санинструктора Ваню Николина успели обучить различать звания противника. И сейчас эти знания говорили о том, что мы столкнулись не только с самым опасным подразделением, но и с самым старшим офицером из всех, виденных до сих пор.

Он что-то сказал, кивнув в сторону колонны. Саня ответил чётко, обозначив завершение доклада коротким кивком. Немец покачал головой и указал пальцем ему куда-то в грудь. Точнее — в нашивки на кителе.

Я не слышал слов, но понял всё по жестам: то ли расположение, то ли вид знаков различия насторожил волчару. Саня отвечал, указывая то в свою форму, то на Ганомаг, то в небо, отмечая, наверное, перемещение воздушного транспорта. Перебои со снабжением, быстрый темп наступления — чёрт знает, на что ещё ссылался красноармеец, пытаясь провести старого убийцу. Или хотя бы выторговать нам несколько дополнительных секунд жизни. Немец слушал с каменным лицом, иногда кивая. Но он не верил, и я это чувствовал всей кожей.

Тот, что стоял справа от гауптштурмфюрера, вдруг отделился и шагнул в сторону наших телег, к стоявшей в первом ряду Марусе. Память определила зачем-то звание: унтерштурмфюрер. Из-под сбитого на сторону платка у медсестры выбивалась светлая, почти белая, хоть и запылённая, прядь волос. Огромные заплаканные и испуганные голубые глаза смотрели на медленно шедшего к ней фашиста с ужасом. Он приблизился, протянул руку и взял её за подбородок, поворачивая голову из стороны в сторону, будто кобылу на базаре осматривал. Губы Маруси прыгали, ноги тряслись хуже, чем мои руки, и стояла она до сих пор только от того, что вцепилась белыми пальцами в борт телеги. Откуда такими же перепуганными глазами смотрела на свою и Марусину смерть Света Горелик, белая настолько, что губы на лице сливались с кожей.