Не дожидаясь, пока БТР остановится, Саня легко спрыгнул с брони, одёрнул китель и, широко улыбаясь, двинулся навстречу часовым. Телеги подтягивались ближе, вставая в ряд возле Ганомага, подходили следом и мы. Я видел, как шевелились губы Тимофеевского бойца, как он хлопнул себя по бёдрам, запрокидывая голову в смехе. Он говорил легко, шутливо, будто встретил старых приятелей. Тот, что с брюшком, засмеялся в ответ, вытирая жирные пальцы о штаны, и что-то ответил. Молодой тоже заулыбался, показывая крупные лошадиные зубы. Я не слышал ни слова, но всей кожей чувствовал, как нарастало напряжение.
Из-за крайней хаты вышел пухлый фельдфебель со щеками-брыльями, покрытыми синими прожилками, как и нос, рыхлый и слишком широкий для его бледного конопатого лица. А с ним — пара рядовых с карабинами. В руках. Сердце у меня ухнуло вниз, заворочавшись где-то в кишечнике, отчего в том районе стало очень неуютно. Пальцы Пал Палыча, державшие мой локоть, сжались, трясясь почти так же, как и мои.
Но Саня, кажется, и бровью не повёл. Он повернулся к щекастому и начал что-то ему втолковывать, энергично жестикулируя. Тыкал пальцем в нашу колонну, потом в бумаги, которые вытащил из нагрудного кармана. Толстый хмурился, качал головой, разводил руками. Саня настаивал, повышая голос — я видел, как вздулись жилы на его шее, как побледнело лицо. Он хлопал ладонью по планшетке, отрывисто, в такт словам, наверное, отмахивал ладонью, как говорят и жестикулируют возмущённые люди.
Саня, вконец разъярённый, схватил немца за китель и подтянул к себе почти вплотную. Его голубые глаза жгли холодным пламенем. Я видел, как побелели костяшки пальцев бойцов конвоя, сжимавших оружие. Если сейчас этот пухлый дёрнется, крикнет команду остальным… Два пулемёта с такой позиции и дистанции превратят нас в груду мяса и костей за несколько секунд. Но фельдфебель вдруг поднял руки в примирительном жесте, сказав что-то своим. И его сопровождающие опустили карабины, закидывая их на плечи.
На крик пухлого вышли ещё трое и покатили к нашему Ганомагу две алюминиевые канистры, один нёс два деревянных ящика. Вода, консервы, галеты и бензин. Саня махнул рукой, и груз приняли наши, кивая и улыбаясь немцам с такими лицами, что стало ещё страшнее. Но те не обратили внимания или, может, списали на усталость после марша. Фельдфебель достал портсигар, и они с красноармейцем из-под Брянска закурили, прикурив от одной спички, как старые приятели, пуская дым в безоблачное небо. Под которым мы все были ещё ближе к смерти, чем под вчерашним артогнём. Или примерно так же близко.
И колонна двинулась дальше. Местные бабы, стоявшие у плетней с вёдрами, смотрели на наших со смесью страха и жалости. Они видели босых, грязных, измученных «пленных», что брели под конвоем, безнадёжно опустив головы. Слышали, как грубо орали конвоиры в серой форме. И никто из них не подошёл, не протянул корки хлеба или кружки воды. Только одна старуха в чёрном платке, стоявшая у колодца, мелко перекрестила нас из-под руки, так, чтобы не видели конвойные. Которых угощали, улыбаясь заискивающе и трусливо, протягивая хлебушек. Когда Горбатюк, шагавший впереди, проходил мимо группы полицаев, те вытянулись в струнку и закивали, говоря что-то, протягивая ему флягу. Он взял её, не глядя сделал глоток, и пошёл дальше, кивнув. Предателям и изменникам Родины. Оставив их за спиной живыми. Пока.
Не сбавляя хода, мы миновали деревню. Мост через Ольшанку, наведённый сапёрами, скрипел и прогибался под весом Ганомага, рычавшего первым, но выдержал. Через час после того, как скрылись последние хаты за поворотом, а вокруг снова потянулся спасительный лес, Саня, сидевший на броне, поднял руку. Колонна свернула в овражек, уходя с просёлка, двигаясь гораздо быстрее, чем полагалось «пленным».
Я увидел, как повалилась на колени Лида. Её рвало пузырившейся жёлтой желчью. Катя, сама бледная, как смерть, одной рукой гладила её по голове, а второй придерживала за плечо, чтобы та не завалилась в траву. Один из бойцов вырвал из-за пазухи краюху того самого хлеба, швырнул её в траву и начал топтать сапогами, молча, остервенело. Лицо его было страшным. Простое русское лицо обычного крестьянина, уроженца какой-нибудь далёкой маленькой деревни, того, для кого хлеб всегда был высшей святой ценностью. Пока не стал этой лебезящей подачкой, за которую только что хотели купить благосклонность у солдат врага.
Оксана, сорвав с головы косынку, крыла почём зря и фашистов, и Гитлера, и эту проклятую деревню, и того фельдфебеля, и всю их немецкую породу до седьмого колена. Судя по тому, что даже бывалые разведчики, привыкшие ко всему, морщились, а деревенские бабы зажимали детям уши, выражений она не выбирала. Или выбирала, но самые яркие. Горбатюк стоял ко мне спиной, склонив голову, уперев руки в борт Ганомага, и плечи его, широкие, как дубовая плаха, мелко подрагивали. Степан Маркович не оборачивался, и это было очень великодушно с его стороны. Потому что увидеть ещё и его лицо, после всех этих, на каждом из которых бились одинаковые отвращение и боль, я бы, наверное, не смог.
Мы углубились в лес ещё на пару километров и встали лагерем, точно повторившим тот, который оставили недавно — те же костры, тот же ряд телег под деревьями. Так же стоял, укрытый ветвями и найденной в его кабине маск-сетью, Ганомаг. Я сидел, привалившись спиной к шершавому стволу граба, и смотрел, как Оксана, уже успокоившаяся, обрабатывала свежие ссадины на босых ногах деревенских. Руки её, перемазанные йодом, больше не дрожали. Рядом со мной, прямо на земле, сидел Горбатюк и дымил «козьей ножкой».
Вечерело быстро, по-августовски густо. Поляна темнела, от краёв к центру. Костры были затушены, места, где их разводили, снова скрывал снятый и отложенный в сторону дёрн. По местам, которые покидал наш отряд-табор, определить то, что здесь кто-то дневал, стало бы, наверное, невозможно уже через пару дней. Вдруг капитан подхватился и побежал к телегам. Я дёрнулся следом, но он только отмахнулся, останавливаясь возле той, где лежал майор, склоняя голову, прислушиваясь. Очнулся? Тогда мне в любом случае туда нужно.
У телеги уже суетились Оксана и Пал Палыч, стоял, тоже склонив голову ближе, Загорский. Я подошёл и сразу полез под повязку. Не в разговор же мне лезть, с таким чутким слухом. На стоматологов и высоковольтки. Покраснение на культе почти ушло, и температуру, которую показывал Пал Палыч, сбивать не было необходимости. Майор смотрел на меня внимательно, изучающе. Легко кивая, видимо, в ответ на пояснения остальных на предмет того, почему это сержант без спросу, без доклада позволяет себе влезать в беседу старших по званию и на вопросы не реагирует. Привалов нахмурился, но без подозрения или угрозы, скорее, сочувственно. Ну да, кому, как не двум инвалидам, друг другу сочувствовать.
Пал Палыч протянул мне обрывок бумаги, на котором строчил что-то карандашом. Назначения и дозировки. Я присмотрелся, моргая, когда буквы, и без того криво написанные, пускались в пляс, как бывает после контузии. Поднял глаза на Загорского, показал листок и пальцем, почти попав в нужную строчку, «убрал» аспирин. Тот кивнул согласно, говоря что-то Сироткину. Я качнул головой в сторону свежего шва на культе и показал «большой палец» товарищу военврачу третьего ранга. И поковылял обратно.
Два дня мы шли по исходному маршруту, минуя деревни и блокпосты, подгадывая время так, чтобы проходить их ранним утром или в вечерних сумерках. Два дня небывалого чуда, за которое платили, наверное, микроинфарктами и сединой в волосах, при каждой встрече с немцами. Ганомаг, чьи баки бойцы заботливо наполнили трофейным бензином, проблем не доставлял, работая вполне в духе германской техники с двигателями Майбаха. План, рождённый мной и вынужденно согласованный капитаном дивизионной разведки, работал точно так же. Мы входили в сёла и хутора, Саня, а иногда и сам Горбатюк, переругивались с полицаями или караульными, требовали горючее и провиант, забирали и уходили дальше. Прифронтовой бардак, неизбежный при таком быстром, молниеносном наступлении, играл нам на руку: никто не был в курсе всего, и никто не хотел брать на себя ответственность. Ничего нового. Но после выхода из каждого села, после прохождения каждого кордона, девчата рыдали, а бойцы матерились сквозь зубы.
