– Спасибо, – только и смог сказать я. Удивившись тому, что занятые люди не забыли. И тому, что вес бумажного слова всегда был куда солиднее.

– Самолёт в двадцать три ноль‑ноль. Будь готов, – он пожал мне руку на прощание.

И я пошёл собирать людей. Вещей у меня особо и не было, и это, как ни странно, было плохо. Вещи собирать гораздо проще: сложил в мешок, затянул верёвку – и готов. Им не надо объяснять, почему забираешь ту или иную. Не надо врать, не надо оправдываться. А людей… людям надо смотреть в глаза. И говорить им, что одни летят в тыл, в то время как другие остаются здесь, в городе, который через несколько недель займёт враг.

Я просто дал каждому пятнадцать минут на сборы. Оксана пришла с таким объёмным вещмешком, что в нём поместилось, кажется, пол отделения. Катя и Маруся стояли у стенки, держась за руки, как на школьном утреннике. Лида и Коля зашли последними – она опиралась на его руку, и сразу села на кушетку, а он остался стоять, поставив под ноги два узла с пожитками.

– Значит, так, товарищи, – сказал я, обводя их взглядом. – Через два часа мы вылетаем в Воронеж. Там, может, и дальше отправят. Работы нам хватит везде, без дела не останемся. Борис Наумович обещал машину, так что через полчаса всем выйти на крыльцо.

Они молчали, понимая, что я говорил не всё. Что за стенами этой больницы, останутся Галя, Зина, Ганна и ещё десятки людей, с которыми они прошли такой невозможно длинный путь от Перегоновки.

Но никто не спросил: «Почему мы, а не они?». На войне нет места для «почему». Потому что есть такое слово: «надо».

От автора:

Он оказался в августе 1941 года. Враг рядом и нужно сражаться. Потому что он – советский человек из двадцать первого века. Сильный, умный, беспощадный и милосердный https://author.today/work/438284

– Я не полечу, – выдохнул он.

Коля, не глядя мне в глаза, стоял напряжённый и явно злой. И я его отлично понимал, потому что сам был точно таким же.

– С чего бы? – сдерживаясь, спросил я.

– Как я отряд брошу? Мирон Васильевич, Гаврила Ильич, остальные тут останутся, немца воевать, а я – в тыл? Не по‑товарищески это, не по‑советски.

Я глубоко вздохнул. И выдохнул. Три раза подряд.

– Ты кто такой?

– А? – удивился он, наконец посмотрев мне в глаза.

– Не «а», а кто ты такой? Отвечать!

Командовать, как старшины и тем более полковники с генералами, я так и не научился. Но использовать «рабочий» голос в нерабочей обстановке умел.

– Сержант Рабоче‑Крестьянской Красной Армии! – отчеканил он.

– Какая первоочередная задача у Рабоче‑Крестьянской Красной Армии?

– Уничтожить врага, посягнувшего на Родину!

– Ответь мне, сержант, но сперва подумай внимательно. Что для армии и Родины нужнее? Чтобы ты остался тут и геройски погиб, как ребята в Бресте, Риге, Кишинёве? Как под Уманью, в Днепропетровске, в Киеве вот прямо сейчас? Или чтобы ты своими собственными руками спас сто, двести, триста красноармейцев, вернув их в строй?

– Я могу с диверсиями, в тыл врага… – вскинулся было он.

– Ты один можешь вернуть в строй батальон. Целый батальон, сержант! – я сорвался на рык. – И из них каждый сможет пойти в тыл с диверсией, если будет приказ! Спасти жизнь товарищу, подарить ему возможность громить врага! Да не одному, а целому батальону! Думай, я сказал!..

Он опустил глаза и закрыл рот.

– Я же думал, это из‑за Лиды, – от пролетарской уверенности не осталось и следа.

– Плохо думал. Думай дальше. Но рядом со мной, учась и запоминая всё, что видишь, всё, что слышишь. Ты отделением командовал, опыт имеешь, разный опыт, нужный, Родине нужный! Разведка ты, или дурилка картонная⁈

– Разведка! – он поднял глаза.

– Тогда смотри в приказ, сержант. «Поступить в распоряжение военврача Николина». Ознакомился? Подпись увидел? Марш собираться!

– И не криви рыло, Коля! Ты ж у самого доктора Николина в бригаде, это тебе не с шашкой на танки! Это, брат, наука! – Краско говорил убедительнее меня, гораздо.

К аэродрому нас пришли проводить и Борис Наумович, и они с Тимофеевым. Но двое молчали, говорил один Мирон, иногда дёргая обожжённой щекой. И Зинченко только пакет какой‑то передал, пошептав что‑то на ухо вскинувшему брови Чарному.

– Ты с ним на ноги полк поставишь! Дивизию, может! Хотя нет, дивизию не успеете, войне‑то скоро конец… Но полк – железно! И слушай мои напутственные слова, сержант. Доктора Николина беречь, как красное знамя. Такие, как он, нужны партии и Родине. А ты, коли повезёт подучиться малость у него, сам таким же стать можешь, понял? Не слышу! – повысил голос он.

– Понял, Мирон Васильевич… Он и сам то же говорил, – удивлённо, хоть и по‑прежнему хмуро, покосился на меня Чарный.

– Нет, ну ты вовсе‑то уж не позорь меня, Коля! – кавалерист закатил глаза. – Тебе что, двое старших по званию одно и то же повторять должны? А ну‑ка соберись, казак! И дальше слушай напутствие. Николин, конечно, мужчина серьёзный, но доктор. А они, как счетоводы, в очочках через одного и вроде как малость пришибленные. А этот и вовсе отбитый, да к тому же контуженный. Поэтому могёт быть чуток рассеянным. А ты, казак, рассеянным быть не должо́н! И за боеготовность бригады доктора Николина отвечаешь лично, понял? Вон, и товарищ майор говорит!

Зинченко согласно кивнул, не пряча улыбки.

– Потому – следить в оба! Шуруй давай, казак‑санитар!

Он проводил уходящего к самолёту Чарного взглядом, вздохнул и обнял меня.

– Спасибо, Иван, – неожиданно тихие, после недавних, слова заставили вздрогнуть. – Глядишь, живы будут.

– Ну, бывай! – продолжил он уже прежним тоном, отстраняясь. Загадывать не станем, но, может, и свидимся!

– Свидимся! Только чур чтоб своими ногами ко мне пришли, без носилок! Потому как лёжа спирт за Победу пить неудобно! – ответил я, пожимая руки и обнимаясь с каждым.

И на душе было теплее от того, что любой из этих, повидавших столько ужасов, людей понимал и поддерживал моё желание спасти хотя бы одну семью на этой страшной войне. Просто потому, что я мог  это сделать. И холоднее было от того, что встретиться мы могли совсем не так, как хотелось бы. А могли и не увидеться больше никогда.

Самолёт гудел моторами, и этот гул, то стихавший, то нараставший, то ли из‑за смены высоты, то ли ещё по какой‑то причине, казался оглушительным после ночной тишины Харькова. Мы сидели в железном брюхе, на откидных лавках вдоль бортов, и каждый, наверное, думал о чём‑то о своём, как в той песне. Я думал о том, что этот самолёт, судя по аккуратным заплаткам на фюзеляже, тоже побывал под обстрелом и тоже выжил. Как и все мы.

Оксана сидела напротив, привалившись спиной к вибрировавшей переборке, и держала за руку Катю. Белова, всегда такая собранная у стола, сейчас вцепилась в ладонь старшей подруги‑товарища так, что побелели костяшки и ногти. Глаза её были крепко зажмурены, губы сжаты в белую полоску. Коля обнимал Лиду, прикрывая её от ледяного сквозняка, тянувшего откуда‑то с хвоста. Маруся, самая молодая из нас, сидела, сжавшись в комочек, и смотрела в одну точку на противоположной стене.

– Первый раз лечу, – прошептала Катя, не открывая глаз. Я удивился тому, что разобрал слова, думал, при таком шуме надо на ухо орать, иначе ничего не услышишь.

– Я тоже, – неожиданно призналась Оксана. Громко, уверенно, как всегда. – На таком – первый. Но ты не боись, эти, говорят, надёжные. Вон, глянь, сколько дырок залатали, а ничего, летает. Вот я на санитарном У‑2 летала как‑то раз, вот где ужас, мать‑то его. Трещит всё, всё болтается, фанера кругом, верёвки какие‑то, бр‑р‑р. Тут лучше не в пример, я точно тебе говорю, Катюха!

Я перевёл взгляд на носилки, на которых лежал раненый. Старший из четырёх его охранников, высокий шатен в чине капитана, сидел рядом, держа автомат на коленях, и смотрел на меня с тем особым, настороженным вниманием, с каким обычно смотрят на других те, кто по долгу службы привык никому не доверять.