— Начина-а-ается, — только и смог протянуть я.

— Главное, чтоб заканчиваться не взялось. Резко, — хмуро согласился он.

Я видел торчавшие во все стороны стволы винтовок, видел кое-где и стволы автоматов. На крыше нашего вагона, в окружении мешков, которые передавали туда с грузовой платформы на ходу бойцы, сидел Краско с пулемётом. Остановка, вопреки той песне, что тянули Ничипор с Петро, оказалась не в комунне.

— Слева, ориентир — две осины рядом! — крикнул Гаврила. Хотя, скорее, прорычал.

Стволы, включая пулемётный, внимательно уставились на указанные деревья, листья на которых задрожали сильнее.

— Зрячий какой, ты гляди-ка! — донеслось из-под них. По-русски.

— А ты кто таков есть? Выдь-покажись! — крикнул Зинченко.

— Эва… Никак Наумыч? — осины явно удивились. — Не стрелять! Выхожу один, без оружия, руки на виду! На форму не глядите, махнул не глядя…

И из-под двух деревьев вышел, чуть сутулясь, высокий жилистый боец со старой, серо-красной повязкой на глазу. В немецкой форме.

— Капитан госбезопасности Козырев, партизанский отряд «Искра», бывший триста сорок второй разведбат. Имею в лагере трёх тяжелораненых. Врачи у вас есть, товарищи?

— Димка⁈ — высунулся из кабины машиниста майор.

— Димка, живой⁈ — показалась в окне вагона Оксана. С трофейным карабином.

— Ведите, товарищ капитан, — спрыгнув с подножки, сказал я, поправляя скатку военно-полевого набора. — Я врач.

– А неплохо обосновался, Митяй, – прогудел Тимофеев, когда мы вышли на полянку.

Точнее, на странного вида просеку, где над головами висели самодельного вида маск‑сети, растянутые между живых растущих осин и измазанных землёй и сажей шестов. Слева тянуло кухней, и туда сразу же решительно направилась Зина. Алёна хвостиком тянулась за ней, волоча за пришитую руку свою куклу Лену, которая теперь щеголяла новым платьем из синих лоскутков, очень похожих по цвету на платок царицы кухонь, и новым лицом, которое ей нарисовал военный хирург. Так кукла стала гораздо меньше похожа на безликую смерть.

– Как учили, Гавря, – хмыкнул, поморщившись, Козырев.

– А с глазом чего?

– Да проезжали тут давеча одни меткие… На двух Ганомагах и трёх грузовиках. Я и глянул одним глазком, – потёр повязку капитан.

– Удачно? – покосился на него шагавший рядом Зинченко.

– Вполне, товарищ майор. Они нам военно‑полевой госпиталь целый подарили. Посмертно, – оскалился тот. – Теперь вот лекарств всяких немецких – жопой жуй, я извиняюсь, приблуды всякой блестящей полно, а врачей нет ни единого. Сижу, как та собака на сене: сам не ам, и другим не дам.

– Запас кармана не дерёт, – пробурчал, ухмыляясь, Тимофеев. – У нас доктора наипервейшие, враз всё к делу пристроят.

Я молчал, чтоб не спугнуть удачу. Мало ли каких лекарств и инструмента нашёл там удачливый Козырев. И неизвестно ещё было, что ждало впереди. Не в целом, в глобальном смысле, а там, куда он вёл нас, огибая землянки, крытые дёрном, какие и с двух шагов особо не различить было.

В одной из них нашлось три стола, сколоченных из обтёсанных брёвнышек. На двух лежали раненые, один стонал. Третий стол оттирал от крови хмурый красноармеец. Серым фашистским кителем.

– Поменьше вам работы досталось, товарищ сержант, – вздохнув, с трудом выговорил капитан. Отвечать я тоже не стал.

– Катя, Галя – к ампутанту. Ганна, Маруся – растворы сразу, в обе руки, – то, что стонавший, с перетянутым обрубком‑обрывком ноги потерял много крови, было ясно и при здешнем тусклом освещении. – Оксана, за мной.

Над тем, кто не стонал, уже стояли Зинченко и Козырев.

– Это же… – начал было Борис Наумович.

– Он самый. Третий день без сознания. До этого неделю стонал так, что… Сильно стонал, в общем. В атаку всех поднял, на танки. Такие слова нашёл, что ни один и не задумался – все из окопов высыпали. Остановили фашистов. А он вот пулю поймал, – негромко, отойдя чуть в сторону, чтоб не мешать нам со Смирновой, объяснял капитан.

– Душевные, наверное, слова были? – невесело улыбнулся Зинченко.

– А то. Вон, Окся их все до единого знает, – вернул улыбку, кривоватую из‑за повязки, Козырев.

Оксана, вопреки ожиданиям, ни слова не проронила. Мы осматривали грудь раненого, и до того, как именно он получил ранение в грудь, нам не было никакого дела. Наше дело было привычным – не дать герою умереть.

– Пуля в позвоночнике, – негромко, как‑то даже робко проговорил Козырев. – Врач наш, Андрей Палыч, сказал: не жилец. Мол, достать нечем, спинной мозг заденешь – и всё. А я всё не мог поверить. Он же молодой совсем, ему бы ещё жить да жить. Я его булавкой колол в пятку – он дёргается, чувствует. Значит, не всё же там перебито, да? Есть же надежда?

– Надежда есть всегда, – отозвался я. – А сам Андрей Палыч где?

– Да те вот, щедрые, но меткие, его и ещё троих из пулемётов скосили, – помрачнел капитан. – Справа, в ельничке они теперь. Навсегда.

Я молча откинул одеяло. Ноги раненого были неестественно бледными, с синеватым оттенком, какой бывает при нарушении иннервации. Сильной атрофии мышц не было, но и времени, выходит, не так много прошло. Провёл пальцами по стопам – холодные, но не ледяные. Кровообращение сохранялось, и это было главным. Легонько ударил по ахиллову сухожилию согнутым пальцем. Неврологический молоточек был бы очень кстати, конечно. А ещё рентген, томограф, операционная в кафеле и контрастный душ. И чтоб войны не было. Рефлекс отсутствовал, но это могло быть и из‑за отёка. Спина раненого была обложена валиками из скатанных шинелей, чтобы обездвижить позвоночник. Покойный коллега Андрей Палыч своё дело знал хорошо, царство ему небесное и добрая память.

– Переворачиваем, – скомандовал я. – Оксана, голову держи, вы с капитаном – за плечи и за бёдра. Осторожно, как стеклянного. На счёт «три». Раз, два, три.

Он застонал, хоть и был без сознания. Входное отверстие пули находилось чуть левее остистого отростка третьего поясничного позвонка. Небольшое, аккуратное, как в аптеке. Я осторожно пропальпировал область вокруг раны, надавливая кончиками пальцев, прислушиваясь к ощущениям. Отёк был значительный, но сквозь него прощупывалось что‑то твёрдое, не похожее ни на тело позвонка, ни на остистый отросток. Похоже, пуля вошла в него, расколов или расщепив, но не задев дужку позвонка. Если так, то спинной мозг действительно вполне мог и уцелеть, а паралич мог быть вызван сдавлением костными отломками и гематомой. Если мне не показалось, и если мои пальцы, наученные двумя жизнями, не врут. Не должны.

– Зонд, – голос, как всегда ставший жестче и глуше, только что эхо в землянке не создавал. Тишина стояла мёртвая, хоть мёртвые обычно и лежат. – Шёлк «четвёрку», иглы режущие, зажимы, с десяток. Салфетки, спирт, йод. И перчатки. У вас тут, в лесу, есть перчатки, товарищ капитан?

– Есть. Вот, – он тут же, будто ждал, протянул мне коробку, в которой лежали три пары тонких резиновых перчаток. Трофейных, уже знакомых мне, у которых серая резина была чуть толстовата на ощупь. Но это было гораздо лучше, чем ничего. В разы лучше, чем оперировать голыми руками, как приходилось не раз и не два.

Я натянул перчатки на вымытые и обработанные руки. Оксана уже подготовила операционное поле, выбрив участок на пояснице опасной бритвой и обработав кожу йодом – от поясницы до лопаток, широко, с запасом. Света керосинки, конечно, не хватало катастрофически. Ни тебе привычных бестеневых ламп, ни «налобника». Вместо них была пара ручных фонариков, трофейных же, на динамо‑машинах. Я велел одному из бойцов светить прямо в рану, когда начну.

– Эфир.

Оксана положила марлю на лицо раненого, повёрнутое набок, прижала крепче и начала капать. Раз, два, три – счёт пошёл. Хирургическая стадия наркоза достигается обычно через минуту‑полторы, но здесь, без мониторов, приходилось полагаться на дыхание, на цвет кожи, на реакцию зрачков. Я следил, держа одно веко приподнятым. Зрачок сузился, дыхание стало ровным, глубоким, «храпящим» – то, что нужно. Третья стадия, хирургическая, как по учебнику. Очень старому, раритетному, которому почти сто лет. Но по тем знаниям, что он содержит, всё равно можно работать. И нужно.