Первый разрез я сделал овалом, окаймляя входное отверстие. Кожа разошлась, обнажив фасцию, мышцы уже были воспалены по краям. Гнойное отделяемое, желтоватое, мутное, сразу же заполнило рану, и Катя промокнула его салфеткой. Запах стоял тяжёлый, сладковатый. Плохо, очень плохо. Значит, времени у меня ещё меньше, чем я думал. Если начнётся воспаление в спинно‑мозговом канале, то вся моя работа будет впустую. Значит, нужно не допустить воспаления. Работа ради работы нужна администраторам от здравоохранения, но уж точно не хирургам. Нам всегда нужна работа ради результата.

Скальпель шёл глубже, раздвигая ткани. Кровь выступила каплями – мелкими, тёмно‑вишнёвыми, венозными. Артерии здесь проходят глубже, в толще мышц, и задеть их я не опасался. Пинцет в левой отводил ткани, зажим в правой фиксировал кровившие сосуды. Доступ был неудобный, тесный – позвонок прятался в глубине, прикрытый сухожилиями и связками.

– Свет ближе! – повысил голос я. Державший фонарик вздрогнул и поднёс руку почти к самому разрезу.

Остистый отросток, расколотый почти надвое, показался сразу, как только я раздвинул мышцы. Пуля глубоко сидела в нём – тёмный кусок свинца, деформированный от удара. Я осторожно обнажил кость, убирая кусачками мелкие отломки. Звук стоял такой, что капитан госбезопасности, дёрнув небритым подбородком, отошёл подальше. Оксана подавала нужные инструменты без слов, без взгляда даже, по одному лишь ходу операции. За эти дни мы сработались так, как иные не срабатываются за годы.

– Пулёвки!

Кольца пулевых щипцов сами наделись на мои пальцы. Я захватил пулю, чуть покачал, проверяя подвижность. Она подалась неожиданно легко, даже слишком. Медленно, очень медленно, как сапёр, я потянул её на себя. Простое, кажется, действие, почти такое же, как когда вытягиваешь занозу. Только неверное движение этой свинцовой «занозы» могло грозить раненому параличом ниже пояса. Пуля вышла с едва слышным всхлипом, и вслед за ней в рану пошла кровь. Эпидуральная гематома, давившая на спинной мозг, теперь нашла выход. Катя и Оксана быстро убрали её, осушив операционное поле. Спинной мозг показался в глубине раны, серовато‑белый, пульсирующий в такт сердцебиению, но целый, не повреждённый.

– Твою‑то за ногу, – выдохнула Оксана. – Жить будет! И ходить будет!

– Будет, – подтвердил я, не отрываясь от работы. – Если не загноится, если дренаж не вывалится, если сердце выдержит. Слишком много пока этих «если», чтобы загадывать. Но операцию мы закончили, шьём.

Я наложил швы на мышцы, на фасцию, на кожу. Послойно, аккуратно, как тысячу раз до этого, собрал ткани, оставил резиновый дренаж, присыпал рану стрептоцидом из трофейной же баночки. Выпрямившись, чувствуя, как ноет спина, затёкшая от долгого стояния в неудобной позе, стащил перчатки.

– Всё. Теперь наблюдаем, – я потёр глаза тыльной стороной ладони. – Если в течение суток не затемпературит выше тридцати восьми, если дренаж будет работать нормально, и не начнутся судороги – можно считать, что выкарабкался.

– А ноги? – тихо, с затаённой надеждой спросил Козырев.

– А что ноги? Вон они, обе налицо. На месте, то есть. Если на то место больше приключений не найдёт – есть все шансы, что он у тебя на свадьбе спляшет, товарищ капитан. Пуля в кости была, не в спинном мозге. Отёк спадёт, гематома рассосётся, будем смотреть, говорю же.

– Спасибо, товарищ военфельдшер, – голос Козырева дрогнул.

– Не за что, – я покачал головой. – Одно дело делаем. Благодарить будешь, когда он на своих ногах выйдет отсюда. А пока – полный покой. И антибиотики, хоть какие‑нибудь. У тебя, говоришь, много всего?

Он, не сводя с меня восторженных глаз, протянул картонную коробку, в которой лежали ампулы с надписью «Eleudron». Растворимый сульфаниламид, немецкое изобретение, которое наши потом назовут стрептоцидом красным. В моём времени такие уже не использовали, появились куда более эффективные средства, но тут это было спасением. Я велел Оксане развести с физраствором и уколоть. Шансов становилось ещё больше.

А потом вышел из землянки, выпрямившись и выгнувшись назад с наслаждением. Потянув носом прохладный, чуть островатый на вкус, лесной воздух. Ночной сентябрьский лес молчал, будто таился. Где‑то вдалеке, на востоке, горизонт был затянут багровым вспыхивавшим время от времени заревом, подсвеченным снизу мерцающими отблесками. Горел Донбасс. Горели заводы, шахты, города, которые я помнил по картам другой войны. Но я ничего не мог с этим поделать, кроме одного: делать свою работу. Профессионально, качественно и оперативно, как учили.

У костра сидели Зинченко с Козыревым и Зиной. Оксана осталась в землянке с ранеными, Катя тоже была там. В соседних другие медсёстры перевязывали остальных. Возле костра, у бедра Зины, пристроилась Алёна, закутанная в чью‑то гимнастёрку. Она не спала, сидела и смотрела в огонь, на пляшущие языки пламени, гладя по голове свою куклу, что‑то нашёптывая ей.

Я опустился на чурбачок рядом с капитаном, чувствуя, как наваливается усталость

– Угощайся, – Козырев протянул мне кисет. – Самосад, забористый. Хорошо нервы успокаивает.

– Спасибо, не курю, – покачал головой я. – Не научился как‑то.

– Ну и правильно, – он кивнул, пряча кисет в карман галифе. – Мне Зина вон такого понарассказывала про тебя… И про то, как вы через Днепр перескочили, и про Горбатюка… Я знал Степана Марковича, хороший был командир. Как ты его да Привалова от смерти увёл.

– Недалеко, выходит, увёл, – хмуро ответил я, глядя в огонь.

– Ну так тут война, – тихо, но веско проговорил Зинченко. – Не ты их убил, военфельдшер. Не ты, а фашист. И даже не думай винить себя в том, что не смог разорваться. Ты ещё сотни людей на ноги поставишь.

Я промолчал. Что тут было говорить? Правильные слова, нужные, воодушевляющие даже. Но мёртвых они не воскрешали, безногим и безруким конечностей не отращивали.

Девочка у костра вдруг подняла голову и посмотрела на меня. Глаза у неё были серые, как у Оксаны, только светлее, прозрачнее будто. Она больше не плакала. За всё время, что прошло после бомбёжки, не уронила ни слезинки, только морщины на гладком личике, что я запомнил в Перегоновке, стали глубже. Взрослый взгляд серых глаз и борозды на лице, не детские на детском. Война быстро учит, быстро и безжалостно.

– Дядя доктор, – произнесла вдруг она тихо, но отчётливо. – Мама говорила: кто с огнём играет – тот сгорит. А фашисты играют с огнём. Значит, они сгорят, да?

– Да, – сказал я, глядя в это лицо, на котором застыло выражение, какого не должно быть у семилетних. – Обязательно сгорят.

– И мама вернётся?

Я не смог ей ответить. Козырев и Зинченко оба опустили глаза. Зина, громогласная и всегда уверенная в себе женщина‑монумент, судорожно вздохнула. Мы знали правду о том, что мать Алёны осталась в Перегоновке, а старшая сестра – в Шульговке. И что они, вернее всего, не вернутся. Но сказать об этом ребёнку было выше наших сил.

– Мама, – сказал я медленно, подбирая слова. – Будет радоваться, что ты жива. Что сидишь с нами у костра, что у тебя есть Лена, и что ты будешь жить дальше. Это самое главное для неё.

Алёна помолчала, моргая своими чистыми серыми глазами‑звёздами. А потом прижала куклу к себе, уткнулась в неё лицом и затихла. Будто пытаясь спрятаться от мира, в котором больше не было мамы.

Рассвет проступил неожиданно, словно кто‑то поджёг на востоке край тёмного одеяла, под которым мы прятались всю ночь. Небо налилось сперва жемчужно‑серым, как спинной мозг, потом розоватым, как препарированная кость, а потом и алым, будто плеснула из артерий кровь нового дня. Я снова сидел у костра, подбрасывая ветки. Вышел недавно, ухватил целых полтора часа сна, и теперь дул в кружку, поданную кем‑то из партизан, и думал. О том, что будет дальше: о боях за Харьков, о блокаде Ленинграда, о Сталинграде, до которого ещё почти год. Понимая, что знание будущего – не лекарство, не спасение. Потому что знал, сколько людей погибнет, но не мог ничего изменить. Мог спасать только тех, кто рядом, тех, кого сама смерть положила ко мне на стол…