Выстрелы с нашей стороны прекратились. Со стороны брони донесся звон разбившегося стекла, и от сердца отлегло в первый раз — не промахнулся и не соскользнули бутылки. Фыркнуло пламя и раздались надсадные крики. И отлегло во второй раз. Отстрелялись, падлы.

А потом грохнул взрыв. Саня понял меня правильно и времени зря не терял. И та граната, о которой мечтал пожилой боец, легла именно туда, куда ей и полагалось — в кунг или кузов, короче, в десантный отсек БТР-а. И те, кто не начал гореть из-за пылавших брызг эфира, получили от всей широкой души. Встретили мы их с огоньком, по-нашему.

— Сержант! Укрыться в госпитале! — хриплый крик Горбатюка, грянувший будто с неба, как пинком под рёбра подкинул меня с земли. И в двери я влетел, как-то забыв о том, что за спиной оставалась и постреливала вражеская пехота. Пули щёлкали по кирпичу, но пугали почему-то не они, а продолжение команды, которое сыпалось вслед густым крутым матом. Капитан негодовал из-за того, что отдельные чудаки подставляют тыл тем, кому решительно не стоило бы, поминая матерей и гулящих женщин. Да плотно так, без запятых.

— Ну ты даёшь, мать твою за ногу да об угол, — ахнула Оксана Павловна, когда я ввалился в распахнутые двери и тут же отшагнул вправо, за простенок, будто спасаясь от жаливших спину напутствий Степана Марковича.

— Случайно повезло, с перепугу, — переводя дух, буркнул я. И огляделся.

В коридоре стояли и сидели на корточках медсёстры и санитары, Пал Палыч и завхоз, и глаза у всех были даже не по пять копеек, а по рублю, юбилейному, с Лениным. Из левой палаты выглядывал седой боец, опираясь на костыли, и показывал большой палец, улыбаясь во весь рот.

— Иван Евсеич, спасибо! Снабжение — первый сорт! — улыбнулся и я, завхозу, кидая ему осторожно, навесиком, оставшуюся изоленту. Она пролетела, ударилась ему в грудь и упала к ногам. Он даже не моргнул, не сводя с меня глаз, стоя столбом со ртом нараспашку.

— Вы герой, Иван Николаевич! — звенящим торжественным голосом произнёс Загорский. Он вышел из операционной, стоял в коридоре и мял в руках полотенце. Размылся, выходит.

— Да говорю же — с перепугу повезло, — смутился я по-настоящему. И, как привык, отвёл внимание от себя. — Так, кто мне первым расскажет про «КУЛАК»?

Первой вызвалась Белова, звонко, как маёвку в школе, рассказав мне и всем вокруг протокол тактической первой помощи двадцать первого века. В том, что Катя, как примерная ученица, всё помнит, я не сомневался. А вот то, что остальные точно так же сгибали-разгибали по очереди пальцы, шевеля губами, повторяя материал про себя, порадовало. Хоть чему-то научить успел.

Следующее поступление началось через полчаса, и Пётр Семёнович, которому я ассистировал с раненым в плечо, велел мне снова принимать самому.

— Оксана Павловна поможет. Тут осталось немного, мы с Пал Палычем и девочками закончим, ступайте.

Я ломаться не стал, приказ старшего по званию, как-никак. Время от времени стоило бы и вспоминать о субординации, на которой в армии всегда держалось всё, и всё остальное.

Первые двое были легкоранеными, сквозные пулевые мягких тканей и пара царапин от касательных. Порадовав парней тем, что их воинская удача сегодня улыбнулась им во всю ширь, отправил в перевязочную почти без остановки.

Следующим внесли парня на одной плащ-палатке, укрытого другой. Я поднял верхнюю.

Под изодранной в лоскуты гимнастёркой нашлась рваная рана длиной почти с ладонь. Хотя, судя по оттенку неровных краёв — рвано-ушибленная. Из неё выбухали петли тонкого кишечника, и их цвет, синюшно-багровый, был тревожным. Катя и Лида, склонившиеся было помогать, побледнели, словно наперегонки. Оксана Павловна снова помянула мать и угол.

Прощупал осторожно живот, вздутый с одной стороны значительно больше, чем с другой. Мышцы были жёсткими, как доска. Приложив два пальца левой к коже, осторожно постучал по ним двумя согнутыми на правой. Звук был тупым, глухим и будто сам вслух озвучивал диагноз.

Попробовал нащупать пульс. На лучевых почти ничего, да и на сонной еле-еле.

— На улицу. Следующего, — голос был похож чем-то на тот звук при перкуссии-простукивании.

— Никак? — только и спросила военфельдшер, провожая чёрными глазами безвольно качнувшиеся носки обмоток.

— Брюшная аорта. Или нижняя полая, — ответил я. — И что там в петлях осколки наворотили…

— Я, прежде чем вот так наловчиться, лет пять рыдала над каждым. У тебя, Ваня, сердце железное, что ли? — только и спросила она.

— Не бывает железных, Оксана Павловна, вам ли не знать? Сосуды, мышцы, нервы — всё как у всех. Просто нам иногда нельзя себе этих нервов позволять — от них люди умирают. Другие люди, — ответил я.

Поднимая веко и оценивая реакцию зрачка на свет, у следующего. Живого.

— Где это наказанье⁈ — хриплый голос Горбатюка застал как раз за приёмом пищи.

Когда сортировать стало некого, и были проведены две операции, вышел в коридор, а там санитары и сёстры позвали в палату. Зашёл — а в ней стол накрытый: хлеб, тушёнка, картошечка отварная с укропчиком, которую как раз кропил постным маслицем Евсеич. Повода не обозначали, но судя по тому, что меня усадили в центре, рядом с сияющим Петром Семёновичем — то ли что-то вроде «прописки», «принятия в семью», то ли просто отметить удачное отражение атаки, и то, что все живы. На войне это самый лучший из возможных поводов. Ну, кроме победы, конечно.

Подумав об этом, я посмурнел так, что девчата наперебой принялись расхваливать и подкладывать мне блюда, фронтовые деликатесы — овощи, сало. Наверное, решили, что мне картошка не понравилась. К которой, кстати, вообще вопросов не было — рассыпчатая, с крупной серой сольцой и душистым маслом. Вопросы были к молчавшей рации, которая портила кардиограмму не только бледной и заплаканной Свете Горелик. К фашистам, что теперь не пешком выбегали из леса, а выезжали на БТРах с пулемётами. Так и впрямь до танков недалеко. И до бомбардировщиков. А вот до победы далеко, да так, что кусок в горло не лез. А сейчас, от недовольного тона капитана, и вовсе поперёк встал.

— Сидишь? — в палату он вошёл, как туча на закате, заняв весь горизонт разом. Ну, то есть дверной проём.

— Виноват, товарищ капитан! — вскочил я, продолжая кашлять, прикрывая рот, чтобы не наплевать в очередной раз не только на воинскую дисциплину, но и лично на старшего по званию.

— Да сиди уж, распрыгался он, — буркнул Горбатюк с каким-то странным раздражением, неискренним как будто. — Ну, если рубаешь, то жив-здоров, получается?

— Он две операции отстоял, Степан Маркович, вот только присел. Садись и ты, угощайся, — пододвинулась ближе к неожиданно смутившемуся Пал Палычу военфельдшер. Чудом обойдясь без углов и матерей.

— Только бегом если, — после четырёх аж секунд мучительных раздумий, видимых невооружённым взглядом, согласился капитан и уселся рядом с ней. — Ты зачем Ганомаг спалил, вредитель?

Этот вопрос, кажется, ещё глубже забил крошки хлеба и картошки, которые я только-только было откашлял. Загорский покосился на Горбатюка с осуждением, а мне пару раз точно и крепко приложил между лопаток. Помогло.

— А что, не надо было? — хрипло, почти его же собственным голосом, спросил я.

— Да не «зачем», а «чем»! — пояснил капитан, крупно посолив и откусив картофелину, поняв, что я ослышался.

— Так спирт с эфиром, — пожал я плечами.

— Почему не просто спирт? — вот вроде бы сидит себе человек, картофель кушает, а взгляд у него такой, что никакого аппетита ни у кого не остаётся.

— Не факт, что он чистый, — начал объяснять я. — Могло и сбить пламя при броске. А просто так, порожней тарой, как-то сомнительно было такую дуру остановить. Эфир загорается лучше, горит жарче.

— Откуда знаешь? — от взгляда Горбатюка полдник едва наружу не попросился. Умеют проницательно смотреть в разведке. Пронзительно даже, я бы сказал.