– У нас так бойцы суетиться начинают, когда начальство в расположении,– от внимательного танкиста это тоже не укрылось. И я был с ним согласен, так не только бойцы суетиться начинали, когда в клинику или располагу приходили важные дяденьки под большими звёздами или с большими деньгами. Все сразу подбираются, начинают говорить тише, двигаться быстрее, и даже раненые, кажется, стонут не так громко.

По коридору в сопровождении Муртазина прошагал невысокий, но очень прямой, будто радикулитом хворавший, человек в форме майора госбезопасности. В палату они не заглянули, следуя прямо по направлению к учительской, то есть кабинету начальника госпиталя. Лицо военкома снова напомнило о шамотном кирпиче с его желтизной, которая, как я уже знал, заменяла владельцу бледность. Узкое и какое‑то острое, от взгляда до черт, лицо майора чем‑то напомнило скальпель. А ещё пришла внезапно на ум фраза Гиппократа: «Чего не лечат лекарства, излечивает железо; чего не врачует железо, исцеляет огонь, а чего не исцеляет огонь, то следует считать неизлечимым». Горячее сердце, холодная голова, чистые руки.

По мою душу.

Но ни додумать эту мысль, ни освежить в памяти вчерашние придумки‑наработки я не успел. Снаружи, из коридора, донёсся крик.

– Ваня!

Кричала Оксана. И такого её голоса я не слышал ни ни под бомбами, ни у операционного стола. Даже про то, как провожали в Харькове Алёнку, она говорила другим, мёртвым, бесцветным. Этот же был ярко‑красным, алым, как знамя, как сигнальный флажок. Значит, случилось что‑то такое, чего испугалась даже она.

Я сорвался с места, едва не уронив рыжую Любу, девочку с косичками и носом в конопушках. Она отшатнулась с пути и непременно упала бы, если бы не койка соседа Воронова – молодого молчаливого лейтенанта с ногой на вытяжении. Тот успел подхватить санитарочку рукой, прижал к себе плотно. Ладони обалдевшего парня легли на упавшее прямо в руки конопатое счастье со знанием дела, «по фигуре». «Знать, на поправку пошёл» – мелькнула в моей голове неожиданная мысль.

Оксана летела навстречу. Её халат и фартук на нём были заляпаны свежей кровью, а лицо наоборот было белым, как тот халат в ту пору, когда только был сшит. И по белым щекам полосами‑трещинами, как на старом фото, змеились прилипшие к поту тёмно‑русые волосы.

– Ваня! Там у Фимки грудник на столе! Осколок в сумке!

Слова её, для любого непосвящённого прозвучавшие бы полной ахинеей, я понял сразу. «Грудник» – ранение в грудную клетку. «Осколок в сумке» – сердечная сумка, перикард, пробита осколком, возможна тампонада. Смерть за считанные минуты, если не секунды.

Я на ходу рванул её за локоть, разворачивая обратно к операционной, и мы побежали. Вернее, побежал я, а она почти летела рядом, едва ли не повиснув на моей руке, на ходу выдыхая обрывистые, но такие важные слова:

– Торакотомия как по учебнику, чисто. Вскрыла, подсушили, дренировали, а там – кровь в перикарде! Я глянула – у неё руки дрожат! У Фимки! Я думала, она вообще железная, а тут стоит и говорит: «Окся, зови Николина». Шёпотом говорит! Ты понимаешь⁈ Шёпотом!..

Я понимал. Если такой хирург, как Ильина, с опытом финской и этой войн, просит позвать на помощь – значит, дело, скорее всего, дрянь. Притом, редкая. И как в воду глядел.

Мы влетели в операционную. Серафима стояла у стола, и в правой руке её мелко подрагивал зажим. Страшной, противной, неуёмной дрожью, которая бывает не от страха, а от обречённого понимания: ещё секунда – и всё. На столе лежал раненый, с раскрытой грудной клеткой. Торакотомия была действительно проведена идеально – по всем правилам, по всем канонам, как на операции при кафедре мирного института. Но вот дальше всё пошло явно не по сценарию.

Перикард, сердечная сумка, был напряжён, вздут, и сквозь его полупрозрачную стенку просвечивала почти чёрная кровь. Тампонада сердца. Кровь, скопившаяся между ним и сумкой, давила на миокард, не давая ему сокращаться. Пульс на сонной, который я еле нащупал одним пальцем той руки, которую не обрабатывала бледная Катя, был плохим. Ещё одной плохой деталью всей этой дерьмовой картинки в целом.

– Скальпель.

Оксана, уже стоявшая у инструментального столика справа, молча вложила нож мне в ладонь. Я сделал короткий надрез по верхушке перикарда – туда, где давление, кажется, было меньше всего. Но в тот же миг, когда скальпель рассёк сумку, кровь брызнула тонкой, но от этого не менее страшной струёй. Такая же алая, каким почудился мне недавний крик Оксаны, она ударила вверх, целя мне прямо в лицо. Я ушёл нырком, рефлекторно, как на ринге, как учил когда‑то тренер по боксу ещё в той, прошлой жизни: «Видишь прямой – ныряй». А вот руки мои остались на месте, не сдвинувшись ни на миллиметр. Инструменты замерли ровно там, где были в момент разреза. Они продолжали делать свою работу, работу хирурга, который не имел права ошибаться.

– Чистим. – Голос проскрёб по ушам даже мне самому.

Серафима ввела трубку и начала осушать полость. Кровь уходила медленно, неохотно, а под ней открывалось сердце, обнажённое, пульсировавшее с опасной частотой. И на поверхности левого желудочка показалась рваная рана, оставленная неосторожно тронутым в ходе операции осколком, которого почему‑то не заметили на рентгеновском снимке.

– Шёлк.

Я накладывал шов на бьющееся человеческое сердце. Каждое движение требовало невозможной точности. Оно сокращалось, уходя из‑под пальцев, игла могла в любой момент прорвать тонкую стенку или просто соскользнуть. И тогда всё или начнётся сначала, или подойдёт к самому последнему концу.

Работать приходилось почти вслепую. Рассмотреть что‑либо можно было только в те короткие доли мгновения, когда живое сердце, сократившись, замирало. Полагаться приходилось больше на осязание и на то, что руки стали двигаться, будто синхронизировавшись с чужими живыми тканями. Пока живыми.

– Держим. – Я затянул узел.

Третий. Пятый. Время остановилось. Я не слышал ни дыхания сестёр, ни шелеста ножниц по нити, ни шагов, ни голосов. Во всём мире, сжавшемся до размера операционного поля, были только я, игла, кровь и чужое сердце.

Тринадцатый, завершающий. Затянуть, срезать концы, проверить. Сокращения ровные, ритмичные, кроме крошечных, почти неразличимых на стенке капель, кровотечения нет. А эти прекратятся сами и довольно быстро.

Серафима Николаевна стояла и молча смотрела на сердце в распахнутой грудной клетке, которое теперь сокращалось размеренно и сильно, будто поняв, что из этих рук не вырваться. Оксана утёрла предплечьем лоб, оставив на нём вместо своего пота чужую кровь, и выдохнула длинно, с хрипом и присвистом. Я на пару секунд выпрямился, не давая отдых, а скорее просто меняя положение сведённых в камень мышц спины, и вернулся к работе.

Когда пациента «закрыли», от входной двери раздались сухие, короткие хлопки. Я поднял глаза. В дверях операционной стоял Покровский и аплодировал, негромко, но отчётливо.

– Я в вас не ошибся, Иван, – сказал он тихо, но как‑то особенно веско. – Нам с вами очень, очень повезло.

Он опустил руки и шагнул ближе, бросив короткий взгляд на пациента, на дорожки подсыхавших и темневших алых капель на каждом из нас.

– Товарищ майор уже час ожидает. Они заходили, но даже не врачу стало понятно, что сейчас вообще не до разговоров. – Покровский говорил тихо, будто извиняясь. – Зайдите, пожалуйста, ко мне, когда закончите.

И это «пожалуйста» из уст начальника госпиталя, крупного специалиста, администратора и просто человека, прозвучало непривычно. И немного настораживающе.

Митряшов ждал в кабинете Покровского, в той самой учительской, где со стены на входящих смотрел товарищ Сталин, а под ним висели иконостасом пришпиленные приказы, распоряжения и инструкции, от угла до угла. Когда я вошёл, майор стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на двор, на то, как водители, беззлобно матеря друг друга, копались под капотом одной из полуторок, той, что была постарше. Но сейчас, вблизи, он выглядел совершенно иначе. Милейший, вроде бы, дядька. Усталый, с мешками под глазами, с глубокими морщинами от крыльев носа к уголкам рта. Казалось, тот, кто проходил недавно по коридору в компании бледного Муртазина, был его злобным братом‑близнецом. Я вспомнил Колю, как он «зеркалил» мой тон, позу, жесты. Чарный, наверное, учился этому где‑то в разведшколе, и у него получалось отлично. Но, судя по тому, как легко и естественно менялся Митряшов, в той школе, где учился Коля, этот майор преподавал.