– А, Иван Николаевич! – он обернулся, и лицо его осветила улыбка. – Вот, пришёл, так сказать, лично познакомиться. Кто ж знал, что у вас тут без записи никак, да и по записи придётся подождать? Но никаких вопросов – служба, я всё понимаю!

Муртазин, сидевший у двери, подобрался и вытянулся, будто ожидая неминуемого разноса за то, что визит начальства плохо подготовлен. Но вместо этого начался странный, почти светский разговор о погоде, о том, как дела в госпитале, о снабжении. Я отвечал по возможности лаконично, привлекая в нужных местах Покровского, нутром чувствуя каждое слово, произнесённое майором, как привычный любому хирургу желобоватый зонд, инструмент для исследования ран и полостей. Тонкий, блестящий, но жёсткий и холодный, прощупывающий меня насквозь. Он спрашивал о вещах, которые, казалось, не имели никакого значения, слушая мои ответы с таким вниманием, будто я выкладывал ему все военные тайны разом. Военком госпиталя, да и начальник тоже, и вовсе смотрели на собеседника, выглядевшего мирным и спокойным, как в срезы стволов расстрельного взвода.

А потом майор вдруг поднялся, одёрнул гимнастёрку и сказал тем же мягким, почти домашним тоном:

– Пойдёмте‑ка, Иван Николаевич, на воздух. Вы после операции бледноваты, и крови, говорят, вчера много потеряли. Подышать полезно. – Он обернулся к Покровскому и Муртазину, и его голос, не изменившись ни на полтона, вдруг обрёл какой‑то новый оттенок. – Сидите, товарищи. Мы найдём дорогу.

Покровский, уже начавший было приподниматься, резко и грузно опустился обратно. Муртазин замер, будто прибитый к стулу. Я двинулся следом за Митряшовым.

Мы вышли в коридор. Люди, ещё минуту назад сновавшие по своим делам, исчезали с нашего пути. Санитары с носилками сворачивали в боковые проходы, медсёстры пропадали на ровном месте, ныряя в палаты. Ускорялись даже раненые. Особенно удивил одноногий старшина, ковылявший нам навстречу, который умудрился развернуться и запрыгать, стуча костылями, обратно с удивившей меня скоростью.

Майор этого будто не замечал. Он шёл, чуть сутулясь, заложив руки за спину, и продолжал говорить тем же мирным, светским тоном:

– Ну, как вам в госпитале, Иван Николаевич?

– Есть, где приложить знания и навыки, товарищ майор, – честно ответил я, не сбиваясь с шага.

– Это похвально. – Он толкнул входную дверь и вышел на крыльцо. – У меня, скажу честно, довольно странное впечатление сложилось о вас. Разное говорят люди.

Мы пересекли дворик и сели на лавочку под старым клёном, с которой при нашем приближении как ветром сдуло двух водителей, присевших, видимо, перекурить ремонт.

– Это всегда так, – согласился я. – Говорят разное. Главное, чтоб писали одно и то же.

– Здравая мысль. – Митряшов покосился на меня, и в голове моей сама собой заиграла патефонная пластинка про зорких чекистов, что всегда начеку и недаром носят боевые ордена. У этого на груди было «Красное знамя». Снаружи и, наверное, внутри. – Пишут в основном одно и то же. Но с разными интонациями.

Повисла пауза, многозначительная и ощутимо тревожная. Я потянулся, выпрямляясь, так, что между лопатками что‑то хрустнуло, и заметил, как в ближнем к крыльцу окне, кажется, чуть шевельнулась занавеска.

– Чарный твой дело знает. – Спокойно, будто продолжая фразу, сказал он, едва скользнув взглядом по тому же самому окну. – Про него тоже много прислали, но там интонация одна: молодец, боец, удалец. А чем ты мог насолить Гуревичу, Вань?

Вопрос прозвучал тем же тоном, каким он недавно спрашивал о погоде, но эффект был как отудара под дых. Я сдавленно кашлянул.

– Не знаю, товарищ майор, честно…

– Давай Семён Трофимычем меня зови… пока, – отмахнулся он. Но взгляд менее острым не стал.

– Я при нём раненого… стабилизировал, – я запнулся, подбирая слово. «Спас» всегда казалось мне каким‑то слишком пафосным. – Они с Соболевым записали его в невозвратные.

– А ты?

– А я обратно выписал. – Я развёл руками.

– Жук ты, Ваня… Только никак не пойму пока, бронзовка или навозный, прости за прямоту. Тебя лучшие врачи Западного фронта хвалят так, будто с самими Вишневским или Бурденко работать довелось, а ты – в кусты. – Он не сводил с меня глаз – серо‑голубых, с карими точками на радужке. Память ткнулась было, что такие отметки на радужной оболочке бывали у пьющих, но я едва не отмахнулся от неё. Резких движений делать как‑то не хотелось.

– Я ж как на ладони весь, Семён Трофимович, – сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало спокойно. – Метрики мои в Минске, остальное всё тоже, наверное, сто раз перелопатили. Я вряд ли что‑то новое расскажу тем, кто про меня больше… меня самого знает.

Фразу «больше матери с отцом» я удержал. Логика подсказывала, что о родителях Вани Николина сейчас говорить точно не стоило, об отце – тем более.

– Верно мыслишь и слова говоришь правильные. – Митряшов кивнул и вдруг, без всякого перехода, сообщил: – Тебя за товарища Иванова хотят к ордену представить. Что скажешь?

Ох, умеют они «враскачку» вопросы задавать – как обухом приложил. Но об этом я вчера подумать тоже успел.

– Сперва скажу, что про товарища Иванова впервые слышу. Мне Михаил Григорьевич так велел отвечать, – улыбнулся я. – А потом – служу Советскому Союзу.

– Нет, пожалуй, всё‑таки не навозный, – пробурчал Митряшов себе под нос, но потом продолжил обычным тоном. – У меня, Ваня, работы тут – сам понимаешь. Госпиталь – объект режимный, обстановка на фронтах – сам там был, не мне тебе рассказывать. Людей верных – наперечёт.

Он вздохнул, подняв глаза к окнам верхнего этажа школы‑госпиталя. Жалуется? Мне? Или вербует? Ну, памятуя об утреннем разговоре – кто на что учился, конечно. Иного ждать было бы довольно легкомысленно, наверное.

– Дурак этот из Воронежа, парторга племянник, Яковлев, утром с эшелоном назад убыл. Написави подписав сперва многое. Но тебя касается, пожалуй, только его глубокое и очень искреннее сожаление в том, что он близоруко и ошибочно заподозрил честного советского врача. И теперь деятельно раскаивается и готов понести.

Он произнёс это так, будто с листа читал. И я прямо вот перед глазами увидел потного и бледного рябого, который трясся и писал, ломая грифель или брызгая чернилами, эти самые слова. И только в самом конце майор улыбнулся, давая понять, что и разговор наш с Аполлинарием Фёдоровичем ему известен дословно. И что он, кажется, моей тогдашней резкости не осуждает.

– Это хорошо. Это воодушевляет, – ответил я, подбирая слова.

– Ну ещё бы. Только вот, поговаривают, какой‑то интерес он имел тут. Шкурный, какой у них ещё может быть, у шкур… Но вот деталей нет, одни домыслы. У тебя, часом, нет ли?

– Деталей? Да я ж тут всего… – начал было я, но был остановлен. Не перебит, а именно остановлен жестом твёрдой ладони, которым товарищ майор, приди нужда, и эшелон бы на полном ходу остановил, не то, что одного усталого врача.

– Если будут – тыне держи в себе. Про историю с фальшивым Данайтисом я тоже знаю. Глаз у тебя зоркий, это хорошо. Но вот привычка себе опасные трудности создавать – это плохо. Твоё, Ваня, дело – лечить и возвращать в строй красноармейцев и командиров Рабоче‑Крестьянской Красной Армии. Не отнимай хлеб у других, которым партия и Родина свои задачи ставит. Понимаешь?

Дурак бы понял. Слепой увидел, глухой услышал. Мне повезло – со зрением проблем не было, слух после контузии восстановился, а в целом разговор выходил именно таким, как я и планировал. Хоть и было остро ясно теперь, почему при помощи отдельно взятых товарищей домны давали больше стали и виноград родился сочнее. Вот только про спокойный детский сон у Вани Ниолина было своё мнение. Но для него тут было не место и не время.

– Понял, товарищ майор. Спасибо за доверие, Семён Трофимович. Буду заниматься медициной и отвечать на свой  участок.

– Тебе спасибо, Ваня. – Он поднялся, оправив китель. – Про Воронова слышал. Мы с Виталькой давно знакомы. Всё думал, успею проведать, а то одно, то другое… Пойду к нему. Давай, товарищ военврач, работай. Хорошо у тебя получается, тьфу‑тьфу‑тьфу. И на‑ка вот…