Справа долетел тихий, но совершенно точно металлический звук. Ухо, уже привыкшее к лесным, древесно-моховым, шелестящим, выделило его сразу. Такой издаёт антабка на ремне карабина, когда человек меняет позу, или ремень натягивается при изменении положения рук или оружия. Чуть правее звук повторился. А через несколько долгих секунд донёсся слева.

Пальцы Палыча подтвердили: двое справа, двое слева. У одного слева — автомат, это он пояснил, указав на мой. Я в это время почти до боли напрягал зрение, пытаясь рассмотреть хоть что-то за спиной старого охотника. И, кажется, заметил угловатые тени, чуть светлее. Повозки, остатки обоза. Мы пришли, мы добрались до них. Но кто-то добрался до них раньше и теперь тщательно, бережливо, по-немецки охранял.

Тимофеев посмотрел на меня и качнул головой в сторону обоза. Я кивнул, подтверждая, что вижу цель. Почти не соврав, хотя больше чувствовал, чем видел. Движения ладони объяснили, что двое правых — наши, левыми займутся Палыч и Саня. Я кивнул снова, доставая из-под накидки пилку Джигли. Осторожно, чтобы не стукнули друг о друга деревянные ручки, на которые были намотаны концы струны.

Перед выходом Гаврила спросил негромко:

— Ты ножом как? А, ну да, чего я спрашиваю…

Я покачал головой.

— Моими ножичками там не намашешься, — сказал я тихо. — Гляди-ка.

Из кармана вытащил тонкую стальную проволоку, обмотанную другой, ещё более тонкой. Такими пилят кости черепа при трепанации, грудину при стернотомии. Только хромированные рукояти поменял на деревянные — они и поухватистее, и не звякнут одна о другую предательски. А стерильность соблюдать при том применении, о котором я думал, необходимости не было. Незатейливо и практично. При верном применении должно было обеспечить стойкий эффект, вполне по-медицински. Только с обратной целью.

Тимофеев смотрел на мой инвентарь несколько долгих секунд.

— М-м-м. Струнная проволока… А сурьёзно вас учат в докторских школах, — хмыкнул он, но с заметным уважением.

— Ты только меня за спину немцу выведи, — сказал я. — А там — как карта ляжет.

— Карте там не хрена делать, — покачал головой Гаврила. — Немец должен лечь, а не карта. Поня́л?

— Поня́л.

Два немецких секрета закончились быстро и бесшумно. Мне достался стрелок с карабином, пулемётчика Тимофеев взял на себя, разумно решив, наверное, что мои навыки ему неизвестны, а очередь из МГ-34, даже случайная и мимо, сильно спутает нам все карты. Которым тут не хрена было делать. Проволока, правильно наложенная и правильно затянутая, сработала не хуже ножа или лески, какой на рынках раньше нареза́ли на аккуратные куски сливочное масло. Сомнений в том, правильно ли я поступаю, у меня не было. Я думал только о том, что у на поляне могло лежать несколько бутылок с кровезамещающими растворами, которые были жизненно необходимы герою-майору, закрывшему телом от смерти маленькую девочку. Молодому лейтенанту, потерявшему руку в своём третьем по счёту бою. Девочке-радистке, что смотрела сквозь слёзы на то, как мы с Загорским и Горбатюком выходили из её палаты. И ничего не сказавшей ни тогда, ни потом. Никому. Сохранив в тайне ото всех то, что госпиталю неоткуда было ждать помощи.

Я ходил по поляне тихо, чуть ли не одёргивая себя, чтоб не торопиться. Очень помогли при осмотре два фонаря, которые нашей группе очень своевременно посмертно подарили те двое, что достались Палычу и Сане. По тусклым лучам этих фонариков, смотревшихся в ночном лесу факелами, старый охотник секрет и обнаружил. Немцы не читали Устав или письма из дома, а увлечённо разглядывали срамные открытки с несильно одетыми фрау пышных форм.

Судя по тому, что положение телег изменилось, их собирались в ближайшее время отгонять на запад, не исключено, что уже завтра утром. Мы успели вовремя.

Прикрывая, как показал Гаврила, краем накидки луч фонарика, я осматривал груз и ящики. Жалея только о том, что лошадей мы с собой не взяли. Забрать хотелось всё, потому что всё было или нужно ещё вчера, или могло понадобиться уже сегодня. Но жадность — не то, от чего мне суждено было погибнуть во второй раз.

Осторожно и почти бесшумно срезанные возле корня молодые деревца́ уложили комлями в сторону деревни, убрав лишние ветки. Сверху настелили тряпок и тентов, оставшихся в обозе. И начали грузиться. Тюки с перевязочными пакетами, которые я узнал наощупь по хрусту вощёных обёрток, ящики с литровыми флаконами, переложенными соломой: физраствор, «Рингер», «Петров», всё то, что было так нужно. Иглы, зажимы, ножницы, маленькие склянки с притёртыми стеклянными пробками, системы переливания… И снова меня остановила ладонь Гаврилы на плече. Я только вздохнул с горечью, понимая, что всё нам, к огромному сожалению, всё равно никак не утянуть. Но рука командира разведчиков плеча не покидала, и я вскинул голову, глядя на него. А потом услышал и сам.

Голоса.

Приближавшиеся к нам голоса, звуки немецкой речи. И грубый смех. Автомат прыгнул в руки сам собой. Тимофеев сжал плечо, давая понять, что пора уходить. Я чуть не взвыл, но двинулся следом за ним, туда, где деревья были ближе. Палыча и Сани рядом не было, и куда они делись, заметить я не успел.

Голоса звучали с той самой интонацией, развязно-мятой, лёгкой, чуть выше и громче привычного голоса, какая бывает у пьяных. Не мертвецки, конечно, но выпивших явно больше, чем следовало бы. Особенно на войне.

А потом сквозь немецкий гомон послышались резкие слёзные женские вскрики. Будто кого-то толкнули или ударили. Женщину.

Небо на востоке только-только начинало синеть, как и полагалось в третьем или четвёртом часу ночи, когда тьма ещё не уходит, а становится чуть менее плотной. Но нам хватило и этого.

Четверо немцев шли по просёлку в сторону обоза, двое впереди и двое сзади. И тянули на верёвках двух женщин. Не за руки, а именно на петлях, накинутых на шеи, как скотину. Обе были в форме, и даже я в этом скупом свете разглядел красные кресты на нарукавных повязках.

Медсёстры.

Немцы переговаривались громко, с хохотком, как хозяева и победитель. Тот, что шёл ближе ко мне, заорал что-то, показывая на брошенные у дороги медицинские сумки. Я узнал только «русиш» и «швайн», и бешенство снова полыхнуло внутри, сбивая дыхание.

— Говорят: набейте ваши русские сумки вашим русским барахлом, свиньи, — почти неслышно перевёл сказанное Саня.

Я посмотрел на Тимофеева.

— Мы же их тут не оставим, Гаврила?

На вопрос это было похоже не очень. Больше походило на предупреждение.

— Погоди, доктор, — тихо ответил он. — Подпустим ближе. Девчат бы в темноте не зацепить.

— Зацепим — починю, — сказал я, и это прозвучало гораздо увереннее, чем даже я мог ожидал от себя самого.

— Если их будет больше — уходим. Без девчат и без груза.

— Я не уйду, — оказывается, неслышным шёпотом тоже можно кричать. Вот как я сейчас.

— Уйдёшь, сержант. Своими ногами или нашими, но точно уйдёшь. Не вынуждай показывать. Приказ у нас с тобой один. А живым ты точно больше народу спасёшь, чем их двоих. С лекарствами или без.

Последняя фраза Гаврилы будто под дых ударила, вышибив весь воздух. Он был прав.

В глазах Тимофеева, еле заметно выделявшихся на измазанном лице, будто одновременно работали дальномер, тепловизор и инфракрасный прицел, каких сейчас и в помине не было. А ещё лазерный прицел, тоже пока не выдуманный — я будто наяву видел лучи, направленные на приближавшихся немцев. Каждый из лучей был направлен в точку гарантированного поражения.

Он жестом велел группе приблизиться. И коротко, очень коротко отдал команды. Палыч и Саня пропали, кажется, тогда, когда он говорил о том, что и когда должно было произойти, после какого действия вступать в бой нужно было мне. Или не вступать, в зависимости от ситуации. Я только кивал молча.