Я смотрел не на буквы и слова, а на её пальцы. И они, кажется, сами говорили мне всё, что донёс до нас эфир августа сорок первого, раньше, чем она дописала последнее слово.

Карандаш двигался ровно. Потом замедлился. Потом снова ускорился. Светлана писала, закусив нижнюю губу, как тогда, когда мы несли её через кишащий фашистами лес. Только теперь не выдержала, всхлипнула. Первая слеза скатилась по щеке, вторая обогнула крыло носа и смешалась с капельками пота над верхней губой радистки. Подбородок её плясал, когда она сложила листок пополам, скрывая написанное, и передала, подняв руку, капитану.

Степан Маркович принял, сделал три шага в дальний угол палаты. Развернул и прочитал. Взглядом пригласил Загорского ближе и передал листок ему. Тот читал гораздо медленнее, постоянно поднимая глаза на Горбатюка, стоявшего с деревянным лицом. Пётр Семёнович кивнул на меня, и капитан, чуть подумав, кивнул в ответ. Военврач протянул листок теперь и мне.

Почерк у Горелик был детским, круглым, старательным, с ровным наклоном вправо, как учат в начальных классах. Текст был короткий.

«Вы на территории противника. Снабжения не будет. Отходить к Полтаве».

И подпись: позывной, дата, время приёма.

Я сложил листок аккуратно, по линии сгиба, и вернул Горбатюку.

Света лежала на высоких подушках и не плакала — слёзы просто лились сами по себе, без рыданий, без движения. Наушники съехали с головы и висели на шее. И молчали, как и каждый в палате.

— Но как же!.. — вскрик её резанул по ушам, хотя не был громким, а просто неожиданным. И младший сержант потеряла сознание.

— Пал Палыч, нашатырь! — отчётливо скомандовал я в сторону коридора. В дверь уже забегала Катя, и флакон с нашатырным спиртом был у неё. Сироткин заглядывал следом с виноватым видом — не успел.

— Вот тебе и новости, сержант, — проговорил Горбатюк. Шагнул к окну и громко отдал команду кому-то снаружи, — Тимофеева ко мне!

Оттуда раздался топот, тут же, без пауз и «Есть, товарищ капитан!». Наверное, лицо Степана Марковича в окне, рядом с установленной мачтой радиопередатчика, само давало понять: времени мало.

В учительской сидели вчетвером: Горбатюк, я, Тимофеев и Загорский. Гаврила появился так быстро, будто на крыльце скучал, дожидаясь вызова. Пётр Семёнович сидел на краю стула, опустив ладони между колен. Капитан стоял у доски с видом строгого учителя. Строгого и злого, но не на своих нерадивых учеников, а на всю жизнь в целом. Я сидел на лавке у стены, за моей спиной половину окна закрывали мешки с песком и землёй.

Степан Маркович изложил ситуацию кратко, по-военному: снабжения не будет, медикаменты и инвентарь на исходе. Раненые могут прибыть в любую минуту. Выход он видит один — добраться до остатков обоза, обнаруженных ранее, и пополнить запасы из них. О том, чья была идея, не сказал.

Загорский не реагировал. То ли персонального вопроса ожидая, то ли не имея возможности спорить со сказанным — он и сам видел и знал то, о чём шла речь. Тимофеев тоже молчал, принимая боевую задачу от командира. Мне говорить вообще было не с руки, чтоб не спугнуть шанс на удачу. То, что Горбатюку было прямо физически тяжело принимать такое решение, я видел совершенно отчётливо.

— Состав группы? — он перевёл взгляд на Гаврилу.

— Я, Костырев и Митрохин, товарищ капитан, — ответил тот.

— С вами отправится сержант Николин, — почти что сквозь зубы протащил эти слова Горбатюк, с трудом.

— Есть, товарищ капитан, — отозвался Трофимов. Видимо, хорошо знавший Степана Марковича.

— При малейшей угрозе обнаружения — немедленный отход. В перестрелки не вступать. К отрядам противника не приближаться. Цель — доставить медикаменты с обоза. Задача — вернуться живыми и с грузом.

— Так точно, товарищ капитан.

— Выход группе в половине первого ночи. Всем отдохнуть и подготовиться. Разойтись, — привычно, наверное, завершил Горбатюк.

Тимофеев поднялся и вышел в коридор. Пётр Семёнович, тяжко вздохнув, ушёл следом. Я, проходя мимо капитана, протянул ладонь:

— Спасибо, Степан Маркович.

— Проследи там за бойцами, сержант. Не давай Гавриле увлекаться, знаю я его, — невесело хмыкнул он, пожимая мне руку.

Я кивнул. И вышел в коридор. До обеда было ещё около часа, нужно было многое сделать. В плане на сегодня стояло семь операций.

Выходили в непроглядную глухую ночь. Поспать удалось почти целый час, так что силы были, а то, что рот рвала зевота — ну так это пройдёт. Натерев уши ладонями так, что в них запульсировала кровь, я спустился с крыльца госпиталя.

— Здоро́во. Мы тут, — сказала тишина справа голосом Гаврилы, едва не заставив подпрыгнуть. Но адреналин был только кстати, зевать я перестал почти сразу.

Костыревым и Митрохиным оказались Палыч, боец постарше, что нёс на плащ-палатке радистку, и Саня, которому я тогда почистил рану на голове и наложил швы. Мы пожали руки, Трофимов выдал мне что-то вроде накидки из серой холстины, на которой были кое-где нашиты веточки и пучки травы. Ткань была тёмной, то ли углём натёртой, то ли здешним щедрым чернозёмом, но посторонних запахов не издавала. Я пристроил её на плечи, поблагодарив за помощь Палыча. И мы ушли в лес.

Безлунная ночь с облаками, которые натянуло под вечер, была идеальной, наверное. Родные земля под ногами и небо над головами играли за нас. Переставлять ноги, плавно перемещая вес, я умел и в прошлой жизни, поэтому пару раз ловил взгляд Гаврилы, в котором была, кажется, даже какая-то благодарность за то, что я не выдавал группы, хрустя ветками, как кабан в лесу. О том, какие напутствия по поводу меня ему выдал Горбатюк, я старался не думать.

Палыч — Иван Павлович Костырев, охотник с Зауралья лет пятидесяти, скользнул под деревья первым, пропав в темноте на втором или третьем шаге. Мы шли неспешно, вроде бы, но довольно быстро, судя по тем поворотам и ориентирам, что я отложил в памяти по пути к Перегоновке. Гаврила время от времени клал мне ладонь на плечо, предупреждая о появлении Палыча — когда тот в первый раз шагнул навстречу из-под дерева, я едва не выстрелил. Автомат точно схватить успел.

Саня, Александр Митрохин, парень из-под Брянска, был помоложе меня нынешнего на пару лет. Двигался он почти так же, как и старый охотник: экономно, размеренно и совершенно бесшумно. Детство, как сам говорил, прошло у деда, который служил егерем, там и поднатаскался.

Гаврила про себя перед выходом поведать ничего не успел, или не захотел. По лесу он двигался ничуть не хуже, а то и лучше этих двоих. И выделяло его только какое-то странное, неуловимое ощущение того, что это не человек, а хищный зверь, вышедший в лес за добычей. Какая-то уверенность в том, что этот точно убьёт врага быстрее, чем тот дотянется до нас. Или хотя бы заметит.

Ночная прохлада была кстати, темнота была на руку, весь лес, казалось, задался целью помочь нам, стеля под ноги мягкий мох, а не сухие стебли травы, убирая с пути ветки на земле и отодвигая дубовые и грабовые листья от лиц. Ну, или это мои попутчики ухитрялись так находить дорогу в почти полной темноте. Под деревьями шли друг за другом, и я внимательно смотрел за шагавшим передо мной Гаврилой, ставя ноги точно в его следы.

Немцы, наверное, уже начинали опасаться наших лесов, которые укрывали, поглощали звуки. Им явно было спокойнее на открытой местности, где вокруг своя пехота и техника, где не падают с перерезанными горлами боевые товарищи, стоящие или идущие в трёх шагах. Прочёсывать русские леса — занятие нервное, и очень часто смертельно опасное. Это вы, падлы, пока ещё до партизан не довоевались. Вот тогда от одного вида высоких деревьев вас слабить начнёт!

Минут через сорок Гаврила замер и поднял руку. Мы остановились, и из-под дерева появился старичком-боровичком Палыч. Лицо его, перемазанное, как и наши, землёй и жёванной травой, выделялось только белками глаз, и то не сильно — с одного шага не разглядишь, не то, что с двух. Он приложил палец к губам. Мы замерли, прислушиваясь.