— Там проволока, штырь и трубки есть, — сообщил тот, кто утирал пот, поставив «батарейку» рядом с передатчиком.

— Трубки — это мачта, её надо наверх поднять! Можно вдоль угла здания или у дерева закрепить. Проволока — это диполь, её надо параллельно земле растянуть по длине, — близорукие глаза светились и горели. Про красноармейцев я бы такого не сказал. Им, от радиодела явно далёким, эта лекция давалась тяжеловато. Надо было помогать.

— Орлы, — привлёк я внимание. — Трубки одну в другую надо воткнуть, «папу в маму», чтоб длинная палка получилась. Присобачить к школе снаружи, под коньком. По коньку расстелить проволоку по всей длине, насколько хватит. И не навернуться оттуда чтоб мне, понятно? Кто свалится — пусть даже не плачется мне, у меня гипса нету и шина предпоследняя — вот!

Я указал на ногу младшего сержанта Горелик, что слушала мой перевод, открыв рот. Став смотреться совсем уж маленькой девочкой, от чего лицо Горбатюка посмурнело.

— Товарищ военврач правильно сказал! Только нужно сперва на верхнее колено звёздочку закрепить. И оттяжки с противовесом глубоко в землю вбить. А ещё массу и антенну не перепутать. Давайте, я нарисую и подпишу.

Она дёрнулась было, но я положил одну руку ей на плечо, а вторую на конструкцию из досок вокруг ноги.

— Не надо двигаться, товарищ младший сержант. И я не военврач, я — санинструктор, — спокойный, уверенный голос прижал её, кажется, сильнее, чем мои ладони.

Она взяла предложенный мной огрызок карандаша, тетрадный листок и моток чёрной тряпочной изоленты. Быстро набросала схему установки антенной мачты, с оттяжками и противовесами, о которых я и не знал. Осторожно отделила два клочка бумаги от свободного места на листе, написала на них буквы «А» и «М», поднесла поближе к лицу, уверяясь, что они отличаются настолько, что и военный не перепутает, и прилепила к каким-то проводам, которые начала двигать. Медленно, под моим присмотром, повернувшись чуть набок, ближе к сундуку и рации.

Работала она быстро, как на зачёте: выверенные действия и точное понимание того, что делает. Я в этих чёрных бакелитовых ручках, тумблерах, кнопках и реле ничего не понимал. Мне даже буквы особенно ничего не говорили, кроме родных «вкл» и «выкл». Остальные, вроде «линия», «накал» и особенно «свет», тоже оставались загадками.

— Хорошо работает, — негромко сказал капитан

— Специалист, — согласился я.

— Таким надо в радиокружке при станции юных техников работать. А не под пулями в деревянных сапогах, — ещё тише продолжил он. Я только кивнул, потому что согласен был полностью.

— А эта штука на ноге — шина, да? Как баллон на полуторке называют?

Я снова кивнул. И добавил, повторяя уже сказанное чуть раньше:

— Предпоследняя.

— Ты не дави мне на мозоль, сержант. Уговорились же, — отмахнулся он, заставив Загорского, стоявшего чуть дальше к двери, вскинуть в удивлении брови.

Пётр Семёнович, как начальник медпункта, обязан был присутствовать при сеансе связи по каким-то правилам и инструкциям. А к двери ближе стоял для того, чтобы по первому зову выбежать, как велел врачебный долг. Этот краткий разговор между странным сержантом и начальником разведки дивизии его явно удивил.

Телефонной трубки в комплекте не было. Вернее, была, но что-то, скорее всего осколок, превратило её в груду обломков, часть из которых была покрыта засохшей кровью прежнего оператора передатчика. Горелик посмотрела на них, сглотнула тяжело и потянулсь за ключом. Мы, взрослые мужчины, врачи и воины, смотрели за тем, как внимательно и уверенно она управлялась с рацией. Маленькая, хрупкая девочка в смешных очках.

— А как далеко добьёт? — только и спросил Горбатюк.

— Согласно инструкции РБМ-1, оснащённая мачтой-антенной, обеспечивает дальность телефонной связи — тридцать километров, телеграфной — пятьдесят километров, товарищ капитан, — собранно, по-курсантски отрапортовала Светлана, не прекращая работать.

Степан Маркович только кивнул и переглянулся с Загорским. То, что место умных и ответственных девушек — точно не война и не госпиталь, читалось на их лицах совершенно отчётливо. Как и на моём, наверное.

Мы помогали, чем могли: переносили и двигали сундук с рацией, отнесли кровать вместе с раненой ближе к окну, сдвинув другие, когда выяснилось, что длины провода не хватает. И ждали. Так ждали, наверное, все люди Советского Союза новостей от чёрных тарелок репродукторов, висевших на столбах и зданиях: стоя и глядя на карболитовые или бумажные круги с надеждой. Здесь, в полковом медпункте деревни Перегоновка, так же смотрели на Свету Горелик, колдовавшую над зелёными ящиками, один из которых едва слышно гудел. Что-то хрипело и щёлкало в наушниках, от особенно громких звуков радистка морщилась, но работы не прерывала.

— Я проверю основные частоты, буду пробовать поймать сигналы. Нужна тишина, — коротко сказала она.

И по госпиталю, по зданию старой школы и по двору, словно волна прокатилась: слова «Тишина!» и «Тихо!», или просто звук «Тш-ш-ш!» разошлись от палаты кругами по воде. И стало ещё тревожнее. Госпиталь не просто затих, а будто бы вымер.

Света встрепенулась и беззвучно айкнула, поймав одновременно сигнал и резкую боль в ноге от неосознанного движения. И начала отстукивать на ключе, так же чётко и быстро.

Мы с капитаном и военврачом стояли тихо и смотрели не отрываясь за тонкими пальцами. Я поймал себя на мысли о том, что звук «морзянки» казался одновременно каким-то острым, механическим и неживым. И в то же время напоминал детский стук в огромную закрытую дверь, сперва нерешительный, а после настойчивый, отчаянный. Я азбуку Морзе не знал, кроме сигнала SOS, три точки — три тире — три точки. Но по тому, как замер Горбатюк, было ясно, что он следил за каждым символом, иногда еле уловимо кивая.

— На основных частотах тишина. На одной из резервных, кажется, кто-то есть на приёме. Запрос ушёл, — отчиталась Светлана, отводя пальцы от ключа. Они чуть заметно дрожали.

— Отличная работа, младший сержант. Теперь ждём, — похвалил капитан.

И время словно перестало течь вокруг нас, или замедлилось настолько, что каждая секунда ожидания была совершенно нестерпимой.

Загорский вздохнул и переступил с ноги на ногу. Кто-то за окном ходил по двору, и шаги были осторожными, почти неслышными, потому что и снаружи понимали, что здесь, в палате-классе, очень ждали очень важных известий. Наверное, те расходившиеся круги тишины уже накрыли всю деревню — не мычала, не хрюкала скотина, и даже петухи, кажется, прислушивались. Время тянулось.

Пять минут. Десять.

Радость, какой-то даже детский восторг, который была на лицах в начале — чувство детского счастья и надежды от того, что рация есть, что антенна поднята, что сигнал уходит, — начинал сменяться чем-то другим. Тяжёлым и растущим страхом этой тишины в эфире. Я видел, как опускались плечи у военврача и капитана.

Выждав отведённое время, отследив до ужаса медленную секундную стрелку на наручных часах Горбатюка, которые он снял и положил рядом с телеграфным ключом, Светлана прерывисто вздохнула и отбила повторный запрос. Я смотрел на её затылок и на тонкую шею под наушниками, и думал о том, что единственный из всех здесь, пусть и примерно, но знал будущий ответ. Если он придёт.

Так бывает, когда ставишь страшный диагноз. Больной ещё не знает, он верит и надеется, он ждёт чуда. А ты думаешь, как подобрать слова. И где-то очень глубоко в душе тоже надеешься на то, что придут новые анализы, что на свежих снимках будет видно что-то другое, светлое, здоровое. Так же надеешься на чудо. Со мной такого не бывало уже очень давно. Врачи в чудеса верить перестают быстро.

Вдруг Света вздрогнула и айкнула, снова потревожив ногу. В наушниках у ней что-то затрещало. Она прикрыла было приоткрывшийся рот левой рукой, но тут же отдёрнула её, расправляя на картонной обложке тетради, что лежала у неё на животе, чистый тетрадный лист. Подхватила карандаш и начала писать.