– Вам надо это непременно опубликовать, Иван Николаевич, – напряженно сказала Ильина, когда Катя закончила. – Это же настоящая научная работа! Вы понимаете, что вы сделали? Даже на этой выборке товарища Беловой видно, что с началом применения этой методики санитарные потери сократились в разы, в десятки раз!

– Обязательно, – кивнул я. – Вот только оправдают меня из немецких шпионов обратно в советские врачи – и сразу сяду писать. Чтоб не вводить в заблуждение медицинскую общественность.

Серафима Николаевна и Оксана нахмурились, а остальные заметно встревожились. Не принято здесь было шутить на такие темы, не то время. Ильина выпрямилась и сказала строго, официально, как коммунист коммунисту:

– Не шутите так, товарищ Николин. Паникёров и приспособленцев партия непременно выведет на чистую воду. А вам нужно работать. Ваши знания и открытия нужны армии… и Родине!

О паникёрах и приспособленцах, как и о средствах и способах их выведения, у меня были свои собственные представления, основанные на книгах и фильмах. Но вокруг была точно не книга и не кино. Здесь были живые и здоровые люди рядом, и почти живые и здоровые – за стенкой. И каждый из них верил в то, что говорила сейчас Серафима Николаевна.

Я заглянул ей в глаза. И увидел там то знакомое выражение, которое иногда ловил у Оксаны: пробивавшуюся сквозь опыт надежду. Этот сможет, этот вытянет, даже если сердце не бьётся, если дыхания нет…

И в этот момент будто сама судьба решила подтвердить слова Ильиной: по коридору пролетел крик:

– Умирает! Доктора, скорее! Умирает!

Мы сорвались все разом – я, Ильина, Оксана, сёстры. Серафима Николаевна вела нас за собой, как вожак – журавлиный клин. Или стаю уток, это, наверное, было ближе к истине, потому что половина бежавшей следом за нами группы начала причитать заранее. Вчерашним школьницам такая близость смерти давалась с трудом.

Седьмая палата – бывший кабинет литературы, судя по портретам классиков на стене, – встретила запахом старой мочи и тяжёлым, хриплым дыханием.

На койке у дальней стены умирал человек. Мужчина за сорок, невысокий, но едва ли не квадратный, с военной выправкой, которая угадывалась даже сейчас, когда он лежал, запрокинув обритую голову, и судорожно хватал воздух. Лицо его было серым, губы – синюшными, на лбу выступили капли пота. В бумагах, что лежали на кривоногой тумбочке в головах, я мельком прочитал: «комбриг, танковые»…

– Вероятно, внутреннее кровотечение, – сказала Ильина, поднимая простыню. Открывая подживавший шов на животе комбрига. – Осколки были. Четыре дня назад оперировали, думали – чисто.

– Повторные снимки после операции?

Я уже обрабатывал руки салфетками, которые подавали мне Маруся и Катя, заняв места с обеих сторон, слева и справа. Оксана разворачивала походную скатку, скинув с тумбочки бумаги и набросив на неё перевязочную косынку.

– Не делали, – подняла на меня глаза Серафима. И теперь там была досада.

Выяснять, почему не сделали, не было, как обычно, ни времени, ни смысла. Особенно времени. Но на то, чтобы глянуть, что же там звякнуло, упав, когда Оксана освободила рабочую поверхность, я успел. Жестяная коробочка. Раскрылась от удара о пол. Из неё выпала сложенная бумажка‑вкладыш, на которой было указано: Воронов Виталий Андреевич, 1899, комбриг. Но глаз зацепился за кривовато написанную растёкшейся тушью римскую цифру:IV.

Группа крови. Универсальный реципиент. Человек, которому можно переливать любую кровь, любую группу, любой резус. В моём времени это знал каждый студент‑медик первого курса. Здесь, в сорок первом, в армии, с этим было сложнее: система групп только внедрялась, а слова «резус‑фактор» вообще мало кто знал. Но главное я понял: ему можно переливать любую кровь. Тем более мою, первую отрицательную.

– Оксана, систему, – скомандовал я. – Серафима Николаевна, дайте эфир. Работаем.

Я сделал разрез по старому шву, и в ране сразу показалась кровь – тёмная, со сгустками. Зажимы, салфетки, много салфеток – руки делали своё дело, а голова уже просчитывала следующий шаг. Крови он потерял много, очень много. Пока мы найдём источник, пока ушьём – может не дотянуть. Тем более с растворами пока никого не было – то ли забыли, где лежат, то ли ещё по какой‑то причине, но капать умиравшему было нечего.

– Систему! – повторил я, и Смирнова подала мне стерильные трубку с иглами. И глаза её над маской были встревоженными

Я протянул ей левую руку, махнув скальпелем. Тому, кто тридцать лет оперирует, не составит труда рассчитать скорость и глубину разреза. Рукава халата и гимнастёрки расползлись в стороны. На предплечье показалась тонкая царапина с выступавшими на глазах красными бусинками. Выпендрился, перехвалил – не до конца рассчитал глубину.

– Не спим!

Оксана вздрогнула всем телом. Кроме рук, которые тоже всё сделали сами: жгут, спирт, прокол. Тёмная, почти чёрная кровь пошла по трубке. Я краем глаза смотрел, как она течёт, как наполняет трубку, уходя в вену на правой руке раненого, и думал о том, что это, наверное, единственный случай, когда потеря собственной крови не ослабляет, а придаёт сил. Потому что ты видишь, как серая кожа становится розовой, как синева отступает от губ, видишь в ране, как пульс, который только что был нитевидным, набирает силу.

Серафима Николаевна нашла источник кровотечения, один из пристеночных сосудов нижней полой вены. Ушили мы его в три руки быстро, аккуратно. Оксана подавала инструменты, не говоря ни слова, только иногда бросая короткие взгляды на моё лицо, на мою руку, на трубку, по которой всё ещё текла кровь. Ильина наложила последний шов.

Я вытащил иглу из своей вены, прижал салфетку, согнул руку в локте и вдруг почувствовал, что пол уходит из‑под ног. В глазах потемнело, и последнее, что я увидел перед тем, как провалиться в темноту, было лицо Оксаны.

– Вот так всегда, – донеслось откуда‑то издалека, будто сквозь вату. – Всё людям, всё другим. Про себя никогда не думал.

От автора: Новинка от Ника Перумова и Валерия Гурова.

Попаданец‑микробиолог объявляет войну блокадному Голоду: у него несколько недель, чтобы спасти Ленинград и довести обречённых до Победы. Фашист будет бит.

https://author.today/reader/610765

Комнатушка, в которой я проснулся, хотя скорее очнулся, была крошечной – не то бывшая лаборантская, не то вообще кладовка, если это не одно и то же. Облупленные стены, выкрашенные тусклой масляной краской, напоминали примерно одинаково и процедурную, и прозекторскую. Только темновато было без окон, а дрожавшее на стене светлое пятно напомнило о том, что до полной электрификации всей страны пока далеко. Как и до Победы, хотя до неё значительно ближе. Я лежал на узкой жёсткой койке, укрытый до самого подбородка колючим одеялом, и смотрел в потолок, пытаясь понять, который сейчас час, и сколько я пробыл без сознания.

Повернув голову направо, увидел напротив, на такой же койке, Чарного. Он не читал, не дремал, не чистил оружие, а просто сидел, уперев локти в колени, опустив голову. Но когда я пошевелился, сразу поднял глаза на меня.

– Вас вообще хоть на минуту оставить можно? – начал он, и в голосе его, обычно спокойном до равнодушия, прозвучала какая‑то странная, непривычная нота. Обида? Досада? Тревога? – Меня ж не было‑то всего ничего, как тут‑то успели, Иван Николаич?

– Дай попить и не нуди. – Голос мой прозвучал хрипло и непривычно слабо. – Можно просто Иван. Или Ваня. Я не особо старше буду, если не младше вообще. Как сходил?

Он поднялся, поднял с тумбочки кружку и протянул мне. Я взял её обеими руками, чувствуя, как холодные пальцы чуть подрагивают, припал к ней и чуть не облился от неожиданности. Чай! Крепкий, сладкий, хоть и почти холодный. Но при этом самый настоящий чай! Не морковка тёртая‑сушёная, не лесное разнотравье, заваренное в котелке на костре. Сладкий чай. Как мало, оказывается, нужно для счастья человеку…