— Сержант! — Можешь в правое окошко пострелять? Попадать не обязательно, секани паскуд с другой точки, а то мне тут башки не поднять!

И он катнул по крашеным доскам школьного коридора в мою сторону автомат, который я подхватил и тут же ушёл перекатом в класс, ближний к улице. Даже не подумав про «есть, товарищ капитан» или что-то в этом духе.

В это слепое окно почему-то не стреляли. Стёкол не было, как и мешков с песком, и выглядывать пришлось гораздо осторожнее.

Немцы пёрли по улице, как на параде — во весь рост, нагло, уверенно. Сорок первый, непуганые. Но это ничего, это мы исправим. Конкретно я — прямо сейчас. Автомат на широкий подоконник. Прицел. Раз, два, три!

Три очереди, короткие, на три-четыре патрона, превратили парад в чемпионат по пряткам и чехарде на выбывание. Трое ломанули прямо сквозь плетни, ломая их и падая во дворы. Остальные брызнули врассыпную, во все стороны, укрываясь за углами хат и заборами. Двое орали, один зажимал простреленную ногу, второй — плечо. Ещё трое выбыли из чемпионата насовсем, судя по тому, как плясали подковки на каблуках их сапог. «Отстрелялся — меняй позицию!» — вспыхнули в голове слова ротного. Того, прежнего ротного из БАРСы, наука которого не раз выручала тогда. Помогла и здесь.

Я успел выкатиться в коридор, увидеть, что капитана в дверях нет, и подумать о том, что надо бы блокировать вход самому, как за спиной шарахнуло.

Повезло, что тело само уже сдвинулось в сторону дверей, поэтому осколки, вылетевшие из того кабинета, из которого за миг до этого вылетел и я, достались стене напротив, а не моей спине. Но по голове приложило так, что мозги будто обиженно булькнули в черепе, а в ушах повис тот самый мерзкий писк, сквозь который не слышно ни своих, ни, что самое поганое, чужих.

«Продувшись», выдохнув с силой, зажав ноздри, выглянул из-за косяка, как только что Степан Маркович. И увидел его самого, бежавшего в сторону улицы через школьный двор. Автомат в его руках смотрел магазином не вниз, а влево, и гильзы отлетали под ноги. Очередь, ушедшая в сторону провала в плетне напротив, отозвалась визгом. Похоже, сидел кто-то там. Теперь лежит.

Слева над кустом, кажется, смородины, показалась серая каска. И я, не задумываясь, высадил в куст пяток патронов, не жалея. Каска тоже легла, а дрожь листьев дала понять, что и этот из чемпионата по пряткам на выживание выбыл, проиграл.

Горбатюк крутанулся на пятке, как танцор балета, среагировав на звук вражеского оружия с тыла, но признал меня, завершил оборот и стрельнул куда-то вдоль по улице, садясь и подбирая с уличной пыли карабин, закидывая за плечо и продолжая движение. Он на наших парней-шутрмовиков походил один в один: скупые выверенные движения, зрение на триста шестьдесят и плюс десять к меткости. Что означали эти «плюс десять», я у парней не спрашивал. Меня радовало то, что самого меня они звали «плюс сто к выживаемости». Там я не потерял ни одного.

Бой шёл не больше получаса, как показали часы, чудом не побитые осколками в коридоре. Их там повесил золотой парень-Рахим, по моей просьбе. Отмечать время наложения жгута, каждый раз дёргая запястьем и через раз стирая с циферблата наручных часов чужую кровь — так себе удовольствие, то ли дело просто глаза поднять.

Полчаса показались вечностью, и, кажется, не мне одному. Катя со второй сестрой, Марусей, умывала холодной колодезной водой третью, Галю. Та тряслась и икала, пуская слюни и размазывая сопли, до которых никому не было никакого дела. По деревне слышалась злая перекличка бойцов, наших, судя по родным словам, на которые тоже вряд ли кто-то обращал внимание. И раздавались редкие выстрелы, но уже со стороны восточной околицы, ближе к лесу.

Я прошёл по коридору, заглядывая в палаты-классы. Кроме той несчастливой операционной, в которой было так трудно шить, а потом стало трудно и жить из-за гранаты, всё было почти целеньким. Только стёкол со стороны улицы не было теперь ни одного, Евсеич начал было жаловаться на это, но напоролся на мой взгляд и пропал, как фокусник: был — и нету. А потом я добрался до крайнего класса по правую руку. Там была «десятка», десятая палата по плану Загорского. Теперь там не было ничего, даже стены.

Граната, а скорее связка гранат, превратила комнату в жуткую смесь печки и могилы. И бойни. Полчаса назад тут лежали трое. Теперь здесь некого было даже похоронить в открытом гробу. Стена выпала наружу, осколки и их рикошеты превратили палату в чашу блендера, неизвестного, наверное, в сороковых годах. Я прислонил ладонь к косяку, будто стараясь удержать равновесие. Взгляд упал на обрывок резиновой трубки-дренажа. Значит, это — тот боец. Которого я вчера прооперировал, и который дышал, жил, встал бы на ноги через неделю-другую, а через месяц или два был бы в строю. А теперь его не было. Ладонь моя прихлопнула по дверному косяку. Он скрипнул и отвалился, упав на то, что полчаса назад было моим первым в этой жизни спасённым пациентом.

— Сука… Да как же так⁈ — рука стучала по стене, на которой не было косяка. Странно, обычно я себе такого не позволял, берёг руки.

— Я для этого, что ли, спасал его⁈ Твари фашистские! Паскуды!

Наверное, это была реакция «нового» тела. Молодого тела санинструктора, пережившего только что первый бой и контузию. Мозг старого врача считал именно так. Но телу, кажется, было всё равно. Пошёл «откат», и оно устраивало ту послебоевую истерику, которая гораздо страшнее женских и детских. Потому что от мужика, тем более бойца или врача, её никто никогда не ждёт. Сбивчивые крики и удары в стену, какие-то глупые слова, как в том кино про двери в царское помещение, которые ставили не для того, чтобы их сносили. Глупо, бессмысленно, и от этого ещё более страшно.

— А-а-атставить, сержант! — голос Горбатюка и хлопок широкой ладони по спине сработали примерно одинаково — как доской перетянули вдоль хребта и туловище, и душу. — Кому поможешь криком? Иди отсюда, тут твоих больных нету. А раненых сейчас начнут сносить на эту вашу, как её…

Он точно знал, «как её», но проверял меня, запуская мозги и память заново. И ему удалось.

— Сортировку. Спасибо, Степан Маркович. Виноват.

Последнее слово вырвалось тоже как-то без участия мозга.

— Иди на пост, сержант! Виноватиться потом будем, как время появится свободное. Почти два взвода немцев приголубили, некогда виниться. И за выстрел тот в кусты — спасибо, не видел я его, падлы.

— Служу Советскому Союзу! — это тоже автоматически.

— Правильно служишь, всем бы так. Иди давай, там тебя люди ждут, — и он прямо за плечи повернул меня ко входу. Там расстилали брезент, сметая из-под него осколки стекла, щепки, пыль и обломки кирпича. Люди работали, пока я тут бился в стену. Стыд-то какой.

Я едва не бегом рванул туда. Катя держала в руках халат, глядя на меня так, что лет сорок тому назад я бы точно покраснел. Напротив неё стоял Пётр Семёнович, уже в халате, вглядываясь куда-то за двери.

— Надо же, живой. Не железный, не каменный — живой, — едва слышно, себе под нос пробормотал Горбатюк, шагая вслед за мной.

Про то, что почти сотне фашистов противостояло неполных три десятка красноармейцев, я узнал позже. Про то, сколько осталось в живых и в строю из тех неполных трёх десятков — гораздо раньше.

В Перегоновке поднимался вой. Причитали бабы, плакали дети, орали даже коровы, добавляя и без того тревожной атмосфере какого-то уж и вовсе инфернального накала. Но до того, что творилось за стенами госпиталя, мне привычно не было дела. Моя работа была здесь, её было много, и её продолжали подносить. Брезент, расстеленный и на крыльце, заполнился быстро. В коридоре же, даже с учётом всех моих недавних нововведений, сразу стало тесновато.

Ребята-санитары работали на загляденье. Через какое-то незначительное, кажется, время мне даже не приходилось открывать рта — я жестом указывал или на ближнюю перевязочную, или на палату, или на операционную, в которую прямо сейчас, вместе с «тяжёлыми», заносили столы. Там руководил Пётр Семёнович, ставший внезапно собранным и молчаливым ещё сильнее, чем был до этого. Работы хватало всем. Девчата со жгутами, Пал Палыч, от которого, как ни странно, почти не пахло перегаром, со шприцами — все выполняли команды старого тактического медика. Которые кратко выдавал молодой санинструктор. И уверенность моя сперва пугала, потом завораживала, а потом снова пугала. Они смотрели на то, как летали мои руки, едва не забывая о том, что должны были делать их собственные. И всех явно удивляла скорость сортировки, для начала войны не свойственная совершенно. Но мне зачастую хватало взгляда, чтобы дать отмашку санитарам или сёстрам.