— Пал Палыч, помогите перевернуть. Надо осмотреть спину, если швы разошлись где-то — подштопать, — попросил я Сироткина.

Тот глянул на меня без одобрения, но помог, и повернуть раненого набок, стараясь не тревожить культю, и с шовным тоже. Хоть и поглядывал время от времени странно. Чего, спрашивается, я такого сказал? Врачебный юмор, а тем более на войне, всегда был чернее гуталина. Или не всегда?

Размывшись, вышел в коридор. Пару раз наклонился вправо-влево, разминая поясницу, и пошагал к Кате, что звала из перевязочной. Там у бойца открылось кровотечение. День за работой не шёл — летел. Если бы не Белова, я бы и до ужина не отвлекался ни на что, вроде приёма пищи. Бывало такое со мной — работа до самого последнего отгоняла и чувство голода, и усталости. Зато так запросто можно было доработаться до голодного обморока. Поблагодарив Катю, замелькал ложкой. И совершенно случайно услышал голоса за стеной. Обернулся резко и понял, что меня говорившие увидеть не могли — нас разделяла не только стена с выбитым окном, но и «бруствер» из мешков с землёй.

— Я настоятельно рекомендую проявить бдительность, товарищи! — напряжённый голос Загорского заставил насторожиться.

— Конкретнее, — сухой тон Горбатюка.

— Он оперирует не так, как учат у нас, в Советском Союзе! Эта скорость реакции, эти швы сосудистые, много специфики, Степан Маркович. И дренаж по Бюлау, сделанный им буквально на коленке — это совершенно точно то, чему инструкторов не обучают.

— То-то я гляжу, он с немецким автоматом смотрелся, как родной, мать его за ногу да об угол, — тут и без прислушиваний ясно, кто говорил.

— Так! Он Пашку два раза с того света вытянул. Ногу отнял, но ты сам, Пётр Семёныч, говорил, что там без шансов было, так? — ливановский голос капитана стал ещё более хриплым и жёстким.

— Это так, но…

— Без «но»! Мы в окружении. Фронт отодвинулся на восток. Нет ни снабжения, ни поддержки. У меня каждая винтовка на счету. А у вас — каждая пара рук. Если сюда придёт оперировать и спасать моих бойцов хоть сам Гитлер — я ему свой паёк отдам! Нет, потом пристрелю, конечно, как собаку, но пока он лечит раненых — пусть лечит. Шпионов будем потом искать. Возвращайтесь к работе.

То, что начальник дивизионной разведки зол, как сто чертей, было понятно даже по тому, как шуршала трава под его ногами, когда он уходил от госпиталя.

— Петр Семёныч, а для чего им это? — Оксана Павловна явно имела в виду немцев.

— Да откуда же мне знать, Оксаночка, — вздохнул военврач. — Я слишком многое повидал и слишком многих потерял навсегда. Может, и ошибаюсь. Может, революционная сознательность и бдительность повысились на нервной почве. Есть с чего…

— Есть, кто же спорит. А хоть один факт того, что он шпион или предатель, есть? Прямой, а не за уши притянутый?

— Да, хорошо было бы, если б шпионы сами себя разоблачали, — кисло усмехнулся Загорский. — Приходили бы в разведку и сдавались сами.

— Это точно, мать-то их за ногу да об угол. Дожить бы до светлого денёчка… — вздохнула Оксана Павловна.

— Ты поглядывай тоже, вдруг что приметишь свежим глазом? Наши-то все только и говорят: Николин то, Николин сё. Ты не подумай, это не профессиональная ревность!..

Разговор вместе с голосами смещался правее, и на спорном утверждении военврача сделался совсем неразличимым — наверное, за угол свернули. Бежать в соседнюю палату и прислушиваться там было как-то глупо и стыдно. Тогда бы я точно стал похож на шпиона из старых советских фильмов, тупого и гнусного. Да и борщ остывал…

Они атаковали после обеда. Хвалёный орднунг — война войной, а обед по расписанию.

Стрельба началась с трёх сторон, судя по звукам. И то, что с двух сторон тявкали пулемёты, обещало нам много работы.

— Ходячим — лечь! К окнам не подходить! — рявкнул я на весь коридор, выждав, когда станет хоть чуть-чуть потише. И с облегчением отметил, как стихают встревоженные крики медсестёр и матерок раненых. — Кто может держать оружие — ко мне, пригнувшись!

Я стоял в первой перевязочной, ближней ко входу. Здесь сложили трофейные карабины, за которыми обещал прислать бойца Горбатюк. Но, видимо, у него были дела и поважнее. Трое выздоравливающих, один из которых седой и на костылях, прибыли вооружаться.

— Иди ляг, куда тебе… — хотел остановить его пожилого, но он перебил твёрдо и уверенно:

— Я их, товарищ сержант, зубами грызть готов. Столько молодых ребятишек хороших полегло из-за этой мрази, вспоминать больно, каждую ночь снятся. Ещё хоть парочку, хоть одного приголублю — глядишь, и полегче станет.

Я точно знал, что легче не станет. И что шансов выжить у нас становилось меньше с каждым днём и даже часом. Но говорить об этом не имел права, да и думать об этом, наверное, тоже не стоило.

— Держи, отец. Много не бегай, швы разойдутся, — недовольно буркнул я, выдавая ему карабин. Бойцы заулыбались немудрёной врачебной шутке. — И голову береги. Ногу, может, и пришью, а вот голову — вряд ли.

— Есть — не бегать и голову беречь! — вытянулся он между костылей. Крепко прижимая к груди оружие, которое держал со знанием дела. — А про ногу да башку — враки, доктор. Мужики говорят, фамилие ваше, Николин, оно от Николы Угодника идёт. Он, дескать, руками вашими водит, потому и поправляются все.

— Ты смотри ещё кому не ляпни такого, отец, — нахмурился я. Этого только не хватало. — Владимир Ильич Ленин говорил, что религия — опиум для народа, а с него знаешь как дуреют?

— Товарищ Ленин дело говорил и за народ горой стоял, — боец вытянулся, кажется, ещё сильнее, и выражение на лице у него стало едва ли не благоговейным, — да только что в нашей, что в вашей службе, бывает, без этого не обойтись.

Я не придумал, что ответить раненому. Молча кивнул, подхватил карабин и вышел в коридор вслед за седым, развернувшимся на костылях в три приёма.

Моё место было там же, где и обычно: при входе, на сортировке. Слева напротив сидели на корточках, оправляя юбки, медсёстры, стайкой, как птички. Перешёптывались неслышно, передавали друг другу кто бинт, кто жгут — делились, у кого что было. Ближе к дверям сидел в такой же позе Сироткин, щурясь, глядя на ярко освещённый прямоугольник у входа. Солнце било немилосердно, ярко, по-летнему, и свет его, врываясь в полумрак больничного коридора, вызывал ассоциации с райскими вратами. Тьфу ты, наслушался про угодников, лезет теперь ерунда в голову!

Санитары притащили первую партию. Рядом со мной, напротив, опустилась на колени Оксана Павловна.

Первый в одеяле. Ладно, носилок на всех не хватило, на чём смогли, на том и притащили. Но вот это сырое пятно на толстой плотной шерсти мне не понравилось совсем. И когда кокон развернул — едва ли не в лицо брызнула кровь.

— Мать вашу, кто про жгут забыл⁈ — вырвалось само собой, пока руки пережимали артерию подмышкой.

Военфельдшер обматывала матерчатую ленту вокруг руки бойца прямо под моей ладонью, передавливая сосуд как можно выше. Кровотечение прекратилось.

— Так мы ж бегом, — попытался оправдаться веснушчатый Толя.

— Да хоть лётом! — рявкнула Оксана Павловна неожиданно. — Если немец палить начнёт так, что башки не поднять, ты с ним рядом будешь лежать и ждать, когда хоть ползком можно будет двигаться начать. Только ты живой и здоровый, а у него дыра в руке или груди, сквозь неё юшка хлещет струёй в палец! Ты минутку-другую полежал, обстрел переждал и дальше пополз, а он холодный уже!

По её тону было ясно — она очень отчётливо понимала, о чём говорит. И наверняка переживала подобное, может быть даже и не раз. Ползти под пулями врага, спасая раненого, а потом увидеть, что жгут сбился или кровило где-то ещё, где сразу не приметил — это страшно.

— Верно! Поэтому сюда смотри! — и я приблизил к конопатому носу Анатолия кулак, перемазанный кровью. — Понял?