– Как? – ахнул техник, глядя не на неё, а на вздрогнувшего капитана.

– Скоропостижно, – таким же спокойным и лёгким голосом пояснила Катя, собирая найденной под лавкой тряпкой кровь. – Ты бы, браток, нашёл ещё ветоши какой, а? Это Оксана Пална, вон, приучена в крови сидеть по уши, а у товарищей из особого отдела, наверное, нет той привычки…

Да, военный юмор – странный. Но смех, зазвучавший вокруг, будто в который раз отогнал подальше смерть. Ту, о которой без страха и почтения говорили здесь молоденькие девчата. Ту, которую не раз видели вблизи парни, охранявшие особого товарища Иванова, явно бывшего с безносой «на ты». С которой изо дня в день боролся каждый из нас.

– Товарищ военврач, – сказал капитан, когда смех утих. – Я доложу командованию о вашем подвиге. Вы спасли ценного сотрудника, прямо в воздухе, без оборудования, без всех этих ваших…

Я покачал головой, прерывая его:

– Это товарищ Иванов подвиг совершил, сумев выжить. В очередной раз. А я просто сделал свою работу.

Самолёт начал снижение. Моторы загудели как‑то по‑другому, громче, с подвывом.

– Воронеж. Садимся, – со знанием дела пояснил техник. С которого только‑только сошёл смущённый румянец после того, как Маруся, достав бинт, стёрла ему со щеки масляное пятно.

Посадка вышла жёсткой. Наш самолёт подпрыгнул раза три, дёрнулся, всё вокруг шумело и свистело. Мы прижимали к лавке и ящикам на ней носилки с раненым. Он открыл глаза, но при первой же попытке открыть рот я положил ему ладонь на губы и покачал головой. Тот только глаза прикрыл, поняв, что говорить пока не следовало.

Точно так же он прикрыл глаза, будто прощаясь и благодаря, найдя меня в шеренге у борта самолёта, когда подтянутые ребята выгрузили носилки с ним и понесли к машине. Молча. Разговорчивых среди них, кажется, не водилось, и все слова, что были сказаны в воздухе, там и остались. Капитан, прощаясь, просто пожал мне руку. А я просто отдал ему клочок бумаги, на котором было описано всё, что мы сделали с товарищем Ивановым: капельница, дренаж, герметизация грудной клетки. С точным временем напротив каждого действия. Надеясь на то, что тут, в Воронеже, он попадёт в хорошие руки, и владельцу тех рук эти сведения помогут, как и вся остальная история на бланках Первой Советской больницы города Харькова, написанная Соболевым.

Грузовик за нами подогнали только через два часа. Лида дремала на плече у мужа, сидя рядом с ним на таком же жёстком и неудобном креслице. Оксана, пристроив в головах вещмешок, расстелила шинель и легла прямо на пол. Катя с Марусей устроились по обе стороны от неё, и засопели они все втроём буквально через пару минут. Война учит многому тех, кто успевает научиться. В том числе и таким простым военным правдам: есть, пока дают, и спать при любом удобном случае.

Я рассматривал документы, полученные вчера от Бориса Наумовича. Там был приказ о присвоении товарищу Николину И. Н. звания военврача третьего ранга и диплом о высшем медицинском образовании, выданный Харьковским медицинским и подписанный профессором Цейтлиным, Александром Захаровичем. Даты на обоих были вчерашние. Вчерашним же числом был датирован и второй приказ: отбыть в сортировочный эвакуационный госпиталь №400, базирующийся в Тамбове, и поступить под командование военврача второго ранга Покровского Н. С. Про этот госпиталь и его работу в военное время я, кажется, что‑то читал во время учёбы, но вот фамилия эта мне не говорила ровным счётом ничего. Оставалось только надеяться на то, что там не будет проблем ни с прохождением фильтрации, ни с работой. И что приступить к ней удастся быстрее, не тратя время на проверки и формальности, что никому не будет дела до того, почему диплом выдан только в этом году, и не в положенное время, а вот только что, в сентябре. И что дата начала обучения в нём вообще не была указана.

Катя закинула руку на Оксану, коснувшись её груди. Товарищ военфельдшер открыла глаза, но не пошевелилась. Нашла меня, подняла бровь. Я успокаивающе качнул головой, дескать, спи, всё в порядке. Поднялся и укрыл их шинелями, своей и Лидиной – они с Колей сидели в обнимку под одной на двоих.

– Товарищ Николин? – спросил негромко, подойдя ближе, командир с петлицами лейтенанта.

– Да, это я.

– Прошу за мной, машина у крыльца, – он указал рукой, приглашая следовать к выходу.

Я помог подняться девчатам, охавшим и потиравшим глаза, оправляя форму, взял Оксанин баул и пошёл за лейтенантом.

Солнце только‑только показалось на востоке. Где‑то там, севернее и восточнее, был Тамбов, конечная точка нашего маршрута. Прохладный воздух освежал, и то, что он не пах гарью, кровью, хлоркой или керосином, было особенно приятно. Вздохнув пару раз поглубже, я забрался в кузов полуторки, протягивая руку Лиде. Девушки‑женщины взлетали над землёй с ойканьем и смехом, водитель, седой усатый боец в пилотке, хмыкал, стоя на подножке, глядя на то, как они оправляли юбки, усаживаясь на набросанные шинели и мешки. У борта за кабиной лежал скрученный матрас, молодая семья сразу заняла его. Настроение было бодрым и весёлым, даже я чувствовал себя отдохнувшим, хоть и не сомкнул глаз со вчерашнего дня. Видимо, так бодрило чувство того, что до фронта от нас было несколько сотен километров, и что на уши и на душу не давили звуки разрывов снарядов, близость врага.

Грузовичок фыркнул, вздрогнул и поехал.

– До вокзала минут сорок, – говорил встретивший нас, перекрикивая ветер и шум мотора. – Отправление эшелона в половине седьмого, время есть, с запасом!

– Хорошо, – кивнув, крикнул я. Придерживая за плечи Оксану и Катю, сидевших по обе стороны от меня, подскакивавших на каждой кочке.

– Там товарищ военврач второго ранга вас встретит, у меня пакет для него. Ну и в Тамбов, – продолжал он. Я только кивал. До той самой поры, пока не вскинулся, поднимая глаза. Потому что такой звук раньше уже слышал.

Шум двигателя и ветра сперва скрывал его, но с каждой секундой гул нарастал. И от него холодело в животе у каждого, кто узнавал, кто слышал хоть раз подобное. Тёмное небо на западе гудело близкой смертью, десятками и сотнями смертей. Как тогда, под Новомосковском, к которому мы так рвались, ещё не зная, что опоздали. Тогда, когда шевельнувшийся от страшного напряжение осколок забрал жизнь Армена Геворковича Атоянца. Да, память врача – странная штука. Ты не вспомнишь, хоть плачь, половины тех, кого спас. Но никогда не забудешь того, кого спасти не смог. И не было разницы в том, у операционного ли стола, в чистом поле или в перелеске, где остались навсегда Степан Маркович Горбатюк, Пётр Семёнович Загорский, Пал Палыч Сироткин, Света Горелик…

Но думал об этом я как‑то странно, в фоновом режиме, вскочив, напугав девчат и, кажется, даже лейтенанта и замолотив ладонью по кабине:

– Стой, отец! Воздух! Все вон из машины, бегом к деревьям!

От автора:

Дикая ярость и топоры ушкуйников против воли и ума капитана ледокола. Он быстро покажет кто на реке настоящий хищник! https://author.today/reader/551371

Я орал, не слыша собственного голоса, который перекрывал нараставший гул, и колотил ладонью по крыше кабины. Водитель обернулся на мгновение, увидел моё лицо и ударил по тормозам. Полуторку повело, занесло, дёрнуло рывком, мы посыпались через борт, помогая друг другу. Оксана тянула Марусю, я спускал Лиду, Коля спрыгнул первым и принимал её, уже на лету крича что‑то. Лейтенант, бледный, с вытаращенными глазами, махал рукой, указывая на редкую берёзовую рощицу метрах в ста от дороги. Машина понеслась дальше, подскакивая козлом на просёлке.

– Бегом, бегом, мать вашу! – товарищ военфельдшер материлась в голос, но её почти не было слышно. Но там и по лицу всё понятно было. По каждому из наших.