Товарищ «Иванов» дышал ровно, но слишком часто. Пульс тоже частил, но ритм держал, Оксана недавно проверяла. Швы, наложенные в Харькове, были сухими, чистыми, без признаков воспаления. Я, помню, ещё в больнице удивился тому, как быстро они подживали, организм у этого особого человека был, видимо, очень здоровый, и обмен веществ завидный. Или просто очень сильная воля к жизни. Такая, какой позавидовал бы любой.

– Как он, доктор? – тихо спросил старший охраны, наклонившись чуть ближе. Не убирая рук от автомата.

– Нормально. Пока нормально.

Я закрыл глаза, думая о том, каким же редким чудом, какой чередой чудес спасся этот смелый человек, доставивший какие‑то важные, наверняка даже особо важные, сведения из потерянного Киева. Думал о его храбром сердце, которое держал в своей руке и которому не дал остановиться. Думал о том, сколько ещё таких же храбрых сердец бьётся сейчас там, внизу, под крылом самолёта, где тянулось не зелёное море тайги, а степи черноземья. И сколько из них биться перестанут. Тьфу ты, да что ж такое, гул этот низкий, что ли, на такие мысли наводит? Вот же он, живой и почти здоровый, лежит себе…

Открыв глаза, надеясь дать себе самому подтверждение того, что всё в порядке, я вдруг понял, что на этот раз самообман и самовнушение не сработали. Грудная клетка Иванова, та её половина, что была ближе ко мне, не поднималась. Правая часть двигалась часто, судорожно, а вот левая оставалась неподвижной. Так люди не дышат. Если только у них не открылось внутреннее кровотечение, и кровь не начала сдавливать лёгкое. И не начался гемоторакс, который в ближайшие минуты нагонит в грудной клетке давление, от которого сместится и снова остановится храброе сердце.

– Оксана, набор! – приказал я, падая на колени, к носилкам. Ударившись левым о какую‑то железку, торчавшую прямо из пола.

Она не спросила, зачем, просто сдёрнула с лавки свой вещмешок, и оказалась рядом, напротив. Судя по привычному упоминанию ног и угла, вырвавшемуся с шипением – тоже приложилась обо что‑то.

– Что случилось, товарищ военврач? – старший охраны вскочил, перехватив автомат.

– Внутреннее кровотечение. Давит на лёгкое. Буду оперировать. Вы двое – держите его, вы за плечи, вы за ноги. Оксана, трубки есть?

– Нету, Вань, – покачала она головой, точно зная наперечёт содержимое своей военно‑медицинской косметички. – Кто ж знал‑то…

– Ты, – я ткнул пальцем в замершего напротив парня с чёрным масляным пятном на щеке, авиатехника или кого‑то вроде него, – найди трубку, резиновую, подлиннее и чем тоньше, тем лучше. Катя, неси воду и держи наготове.

Парень рванул куда‑то в сторону кабины пилотов, едва не завалившись на Иванова. Который выглядел уже откровенно паршиво.

В прошлый раз я работал в его грудной клетке в операционной, при ярком свете, с ассистентами, с полным набором инструментов. Сейчас под рукой было только то, что было. Но и этого могло хватить. Должно  было хватить.

– Нате, доктор!

Техник протянул чёрный шланг, вонявший так, что слезились глаза.

– Дело пахнет керосином, – пробормотала Оксана, подавая мне скальпель.

– Тут вообще всё очень сильно пахнет керосином, – сурово отозвался парень. – Это ж авиация, мать‑то её…

– Вот золотые слова, браток! Как Боженька смолвил, – хмыкнула военфельдшер, указывая Марусе изменить чуть угол наклона иглы, которую та уже почти ввела в вену Иванова. То, что при такой кровопотере пора было начинать капать всё, что есть, и побыстрее, из наших знал каждый.

– Бога нет, – ещё строже, но с меньшей уверенностью буркнул техник. Не сводя глаз с моих рук, которые опять готовились резать по живому.

– И опять прав, браток! Зато вот доктор Николин у нас есть. И сейчас он отучит этого дяденьку помирать у него на глазах, – кивнула Катя, подставляя банку. – А то ишь, моду взял! Второй раз!

Я невольно хмыкнул. Юмор на войне – странная штука, в самые, казалось бы, неподходящие моменты прорывается, выручает, не даёт сойти с ума.

Разрез, а точнее прокол, сделал в стороне от старого шва, наложенного в покинутом нами Харькове. Ввёл дренажную трубку, ту самую, топливную, предварительно протёртую спиртом. Вонь, конечно, никуда не исчезла, но с этой иллюзией антисептической обработки мне было как‑то привычнее. Хотя, конечно, вряд ли стафилококки и прочие столбнячные палочки выживали в керосине или бензине, или чем тут заправляли самолёты. Второй конец опустил ниже, сливая кровь из Иванова, как бензин с машины. Когда вслед за кровью, которой вылилось около полулитра, пошли со свистом лопаться кровавые пузыри – воздух, вытесняемый расправлявшимся лёгким – опустил шланг в банку.

– Остановка дыхания! – крикнула Оксана.

– Раздыши, – отозвался я, всовывая банку в руки Кати.

– Да как⁈ На нём же места живого нет! – едва не всхлипнула она, пытаясь зачем‑то поднять правую руку Иванова.

Перебираясь ближе, скользя в кровавой луже, я вспомнил, что в этом времени привычной мне практики искусственного дыхания ещё не было, её придумают лет через десять. Были какие‑то мешки с рычагами, древние прадедушки аппаратов ИВЛ, были серебряные трубочки, которыми помогали начать дышать новорождённым акушерки. А вот тем, кто так, на ровном почти месте, забывал, как это делается, просто разводили и сводили руки, раздвигая и сдвигая рёбра, накачивая воздух. Такие движения сейчас товарищу Иванову были не под силу. И шовного у нас с собой вряд ли хватило, чтоб перештопывать его по новой.

Я склонился над лицом особого пассажира, зажал ему нос и вдохнул воздух в рот.

– Что вы делаете⁈ – ахнул капитан.

Отвечать я не стал, глядя искоса за тем, как поднималась грудь раненого. Перемазанная йодом и покрытая швами. Обеими сторонами поднималась, значит, наполнялись оба лёгких.

– Кровь в трубке, – воскликнула Катя.

Ей я тоже не стал отвечать, только моргнул, мол, нормально это. Ещё б не нормально, если давление восстановилось настолько. И выдохнул я в него, наверное, литра три, не меньше.

Выдохов сделал шесть.

– Дышит, – выдохнула Маруся перед седьмым.

– Пульс? – спросил я.

– Ровный. Семьдесят два. Наполнение хорошее, – Оксана отвечала с паузами, во время которых зубами надкусывала и с треском отрывала полосы пластыря. Глядя на меня непривычно.

Вернувшись по скользкому полу обратно и закрепив дренаж, обратился к технику, который таращился на кровавую лужу под ногами:

– Браток, найди, раз ты такой хозяйственный и всё тут знаешь, пару‑тройку ящиков одинаковых.

– Зачем? – поднял на меня совершенно ошалелые глаза он.

– Носилки с товарищем надо повыше поднять, чтоб вода из банки в него обратно не заливалась, – кивнул я на розовато‑красноватое содержимое импровизированной дренажной ёмкости. Обыкновенной литровой банки. – Про сообщающиеся сосуды слыхал?

– Ага. Сейчас! – и он кинулся, но на этот раз в сторону хвоста. И вернулся вскоре с парой ящиков, вторую пару нёс Коля, побежавший за ним следом.

– Вот! Вот это дело! Давайте их поближе, чтоб удобнее было, – велел я.

В компании с бойцами, что охраняли Иванова, соорудили ложе повыше, на него установили носилки.

– А сами вы где будете? – удивлённо спросил парень, размазав масляное пятно рукавом ещё сильнее.

– На полу, – пожал плечами я, опускаясь.

– В крови⁈ – ахнул тот.

– В крови, – подтвердила Оксана, что вязала из бинта крепление, чтобы повесить флакон с раствором на крючок в стене‑переборке, освободив Марусю, что пока держала бутылку на весу. – Мы ж военные врачи, паря. Кровь, дерьмо и волосы – это наша стихия. Ну а чего, не всем же по облакам‑то гулять?

– Товарищ военврач, а если бы вы в него трубку не вставили, чего было бы? – неожиданно робко и как‑то даже вежливо спросил старший от охраны, капитан.

– Помер бы, – спокойно ответила вместо меня Маруся, меняя руку, в которой держала флакон под самым потолком. Светловолосая девочка со вздёрнутым носиком, вчерашняя школьница.