Гул нарастал, заполняя всё небо, весь воздух, тот самый чистый степной дух, который я вдыхал всей грудью только что. И будто сглазил. Такого  мы ещё не слышали. Под Новомосковском, под Красноградом, над Шульговкой тоже выли пикирующие «юнкерсы», рвались фугаски, но такого там не было. Это был не просто гул моторов и сирен, а словно тяжкий стон всей атмосферы, раздираемой винтами десятков бомбардировщиков, что шли волна за волной. Мы бежали, спотыкаясь, падая, поднимаясь, а за нашими спинами, на западе, в сером рассветном небе уже проступали увеличивавшиеся на глазах чёрные точки.

– Авиазавод! – заорал лейтенант, на бегу показывая куда‑то в сторону города. – Они опять на «восемнадцатый завод» идут!

Я оглянулся. Над Воронежем, над окраинами мирного города, уже поднимались первые столбы дыма, чёрные, густые, подсвеченные снизу багровым – от первых волн‑звеньев. Гремели первые разрывы, казалось бы далёкие, но такой силы, что земля дрожала и тут. Не такие, к каким мы привыкли. Эти удары были глубже, тяжелее, пятисотки, а может, и тысячекилограммовые. Тонны взрывчатки, падавшие на спавший город. Взрывы которых не столько слышишь, сколько чувствуешь – животом, грудью, зубами, каждым волоском на коже. Я помнил этот звук по старым кинохроникам, но они были глухими, нереальными, мутными, а здесь эти звуки, это физически ощутимое давление накрывало, вминало в траву, заставляя сжиматься в комок.

– Ложись! – крикнул я, падая на землю и увлекая за собой Оксану и Катю. Маруся уже лежала, закрыв голову руками.

– С той стороны от неё ляг, собой прикрой! – Коля накрыл Лиду, прижимая её к корням старой берёзы.

Лейтенант упал рядом, и я увидел бессильную ярость в его глазах. Он видел, как враг уничтожал его родной город, но ничего не мог с этим сделать, ничем не мог помешать.

Одна из бомб легла в километре, может, ближе. Земля дёрнулась, как живая, подбросив нас на чуть ли не на полметра. Показалось, конечно, но очень реалистично показалось. Совсем не так, как в старом чёрно‑белом кино. В ушах зазвенело так, что я на несколько секунд оглох, похолодев – неужели опять⁈ Но потом грохот и гул, вой сирен снова прорезались сквозь пульсирующую горячую вату в ушах.

– Рты! Рты всем открыть! – ну, хоть голос свой слышно.

Толкая всех по очереди, показывал на себя, на свой разинутый рот, заставляя повторить движение. Плакавшей Кате Беловой разжал челюсти руками. Все тут, под деревцами, смотрели друг на друга, как в каком‑то дурацком телешоу или на картине сумасшедшего художника: распахнутые рты и глаза, ладони, прижатые к ушам…

И тут небо заговорило по‑другому. Где‑то справа от реки захлопали зенитки – частые, злые, с характерным звуком, будто кто‑то огромный молотил кувалдами по стальным плитам, который скорее угадывался, чем был слышен через прижатые к ушам ладони. В небе появлялись белые облачка, цепочками. Вступила в бой противовоздушная оборона Воронежа, и от привычного, родного лая наших, советских пушек в ответ на адский вой сирен и валившихся на город бомб будто стало немного легче. Появилось такое нужное сейчас чувство того, что мы не одни в целом мире здесь, под берёзками, что рядом – Красная Армия, русские люди, привыкшие сражаться и побеждать.

А потом я увидел, как один из «юнкерсов», шедший в правой группе, вдруг качнулся, вывалился из строя и сунулся носом к земле, таща за собой длинный хвост белого дыма, перечёркивая ещё тёмное небо. Он шёл на снижение странными рваными движениями. Удерживаясь, не срываясь ни в пике, ни в штопор. Значит, им управляли, он падал не с мертвецами внутри.

– Парашютов нет! – крикнул лейтенант, проследивший за моим взглядом. – Не прыгают, сволочи! Убили тварей, молодцы зенитчики, молодцы!

Спорить с ним не было смысла. Но то, что скорость опускавшегося «юнкерса» падала, а сам он скорее планировал, чем валился вниз, говорило об обратном.

Самолёт прошёл высоко над верхушками берёз и скрылся за невысоким холмом. Ни взрыва, ни столба огня и дыма оттуда не показалось. Продолжали лязгать зенитки, трещали, захлёбываясь, «четвёрки Максимов», выли, затихая, сирены уходивших на запад крылатых убийц, скинувших на стонущую землю свой страшный убийственный груз.

– За мной! – я вскочил, отряхивая с гимнастёрки траву и землю. – Лейтенант, Коля, за мной! Оксана – за девчатами следить! За нами ни ногой, ясно?

– Ясно! – крикнула она.

Мы рванули втроём, через низинку, по мокрой от росы траве, по кустам. Холм, за которым скрылся самолёт, был невысоким, но подъём дался тяжело – ноги скользили, сердце колотилось где‑то в горле. Я поднялся первым и увидел его.

«Юнкерс» лежал на брюхе в неглубокой лощине, уткнув морду во взрытую землю, в конце вспаханной им полосы длиной метров пятьдесят или больше. На носовом винте лопастей не было, правое крыло было оторвано напрочь, левое торчало под каким‑то странным углом, как вывихнутая рука. Земля возле правого крыла дымилась, но не горела. В разбитом колпаке кабины всё было заляпано красным.

Вдруг шевельнулся пулемёт, направленный в сторону хвоста. Треск очереди разорвал воздух, едва не уронив нас на траву. Но сектор обстрела был направлен только в заднюю полусферу, а мы бежали справа. Пули ушли в сторону. Но менее страшными и менее смертоносными от этого не стали, зато моё решение дать небольшой крюк, а не ломиться напрямки, оказалось очень верным. Выйди мы ему в хвост – мало ли, как сложилось бы…

– За мной! – вниз с холма я уже не бежал, а летел. Слыша за спиной сиплые вдохи‑выдохи наших. А впереди – глухие щелчки. Отстрелялся, сука. Отбомбился, отлетался и отстрелялся. Но у них же, наверное, и пистолеты должны быть?

Воняло горелым маслом, бензином и свежей кровью, что‑то хрустело под ногами. Я забрался на крыло и заглянул в кабину. Пилот лежал, уткнувшись лицом в штурвал. Рваные раны на фюзеляже и крыле, от осколков, наверное. Значит, и ему досталось. «Калибр 37 миллиметров, скорострельность – до ста семидесяти выстрелов в минуту» – неожиданно пояснила какая‑то из памятей. Ну да, для осколочного снаряда из автоматической зенитки картина вполне подходящая. Крови только было маловато на серо‑голубой куртке с меховым воротником. Внутренние повреждения? Сбоку прилетело, подмышку, со стороны оторванного крыла?

– Живой! Он живой! – заорал лейтенант, заглянув в заднюю кабину стрелка‑радиста.

Я рванулся туда, едва не навернувшись с наклонённого крыла. Стрелок – молодой, белобрысый, с развороченным плечом и разбитым лицом – лежал, вцепившись в ручки пулемёта, и тихо скулил.

– Хенде хох, сука! – лейтенант поднял ТТ, и его лицо стало опасным. Глаза его, светло‑серые, почти прозрачные, горели таким огнём, какого одного наверняка хватило бы на роту врагов. Он, видевший только что, как умирал его родной город, готов был убивать.

– Прекратить! – я толкнул его под руку, и пуля ушла в небо, заставив Колю пригнуться. – Отставить, лейтенант! От живого больше пользы. Он за всё ответит, но не тебе и не мне, а Родине! Он же радист! Ключи там, коды какие‑то знать обязан, вон, сколько у него тут документов. А пока перевязать надо, чтобы раньше срока не отмучался, паскуда такая! Коля, вынимаем. Пусть послужит Красной Армии, пока живой. Недолго ему осталось.

Лейтенант дышал тяжело, хрипло, и в его глазах ещё стояла та самая, белая, слепая ярость. Но мои слова, кажется, доходили. Медленно, нехотя, преодолевая сильнейшее и такое обоснованное сопротивление, но доходили. А ещё я был старше по званию, и прямоугольник на моей петлице, наспех пришитой только вчера, это подтверждал наглядно. Он медленно опустил оружие.

– Ты пока собери планшеты, карты, всё, что найдёшь в этом корыте. Главное – бумаги, все до последней, понял? – переключил я его на простые, механические действия, которые сейчас были нужнее. Пока сам тянул, высвободив из ремней, скулившего немца.

– Понял, – буркнул он и полез в кабину. Глухо выматерившись, когда труп лётчика завалился на него. И плюнув на нагрудную нашивку с орлом и свастикой.