Парень дрожал, трясся пока я обрабатывал ему рану. Плечо было разворочено осколком – видимо, от того самого снаряда, что убил пилота. Сустав разбит, но артерия цела, и даже крови он потерял, кажется, не особенно много. Я очистил края, присыпал рану стрептоцидом, замотал бинтом, накладывая тугую повязку «колоском», как в старом учебнике, атласе первой помощи Яна Юнаса. Он смотрел на меня во все свои чистые и широко распахнутые глаза, голубые, водянистые, совершенно детские. Я разобрал только «данке, герр доктор». Стискивая зубы и не разрешая себе думать о том, сколько трупов оставил за собой этот летун. Да, он не сбрасывал бомбы – этим, вроде бы, управлял пилот, которого тоже выволокли наружу. Но легче от этого не становилось.

Когда мы принесли его на его же сложенном парашюте обратно, к нашей берёзовой рощице, девушки уже стояли на ногах, сбившись в кучку, и смотрели на нас. Вернее, не на нас, а на того, кого мы тащили.

– Живой, за ногу его… – сплюнула Оксана.

Немец, увидев женщин, задрожал ещё сильнее. Катя, Маруся, Оксана, Лида – все они смотрели на него так, что, казалось, воздух вокруг того и гляди вспыхнет. Их глаза жгли сильнее, чем те бомбы, которые только что летели на мирный город. Сильнее, чем пламя пожаров, пожиравшее авиазавод. Сильнее даже, чем та ненависть, которую я видел в глазах лейтенанта.

– Эх, жаль, Зинки нету, – сглотнув, хрипло проговорила Оксана, и её голос сорвался. – Она бы ему глаза выдрала. И сожрать бы заставила.

Машина пришла через час. Не та, на которой мы ехали с аэродрома, другая. Такая же запылённая полуторка, с шинами, покрытыми грязью и жирной сажей. Из кабины выскочили двое – старшина с перевязанной головой и совсем молодой красноармеец. Увидев пленного, он схватился за винтовку. Лейтенант перехватил его руку:

– Отставить. Он нужен живым. Понял?

– У него мамку бомбой убило, – хмуро сказал старшина. – Неделю назад ещё. На «восемнашке» работала, на авиазаводе. А этот, может, ту бомбу и сбросил.

– Может, этот, а может, и другой, – ответил я, не оборачиваясь. – Но если мы его сейчас пристрелим – он уже ничего не расскажет. А вот если довезём до особого отдела, расскажет, и многое. И «юнкерс» этот больше никого не убьёт. Мамку твою не вернуть, боец. Но чью‑то ещё можно спасти.

Он замолчал, глядя на меня исподлобья. Потом отвернулся и молча полез в кабину. Старшина, помедлив, последовал за ним.

Нашу машину мы увидели метров через восемьсот или чуть больше. Вернее, то, что от неё осталось. Полуторка стояла на обочине, выгоревшая дотла, с развороченным кузовом. В кабине, намертво вцепившись в оплавленный руль, сидел водитель – тот самый седой усатый боец, что всего полчаса назад хмыкал, глядя на наших девчат. Теперь от него остался только обгорелый труп. Ни пышных усов, ни заломленной на затылок пилотки у него не было. Не было ни волос, ни глаз, ни лица. Мёртвый воин замер, выполняя последний приказ – вывести машину из‑под бомбёжки. То, что нас в кузове не было, можно было считать очередным чудом, в которые я не верил. Но у меня был свой приказ, и я обязан был его выполнить.

Оксана ахнула, прижав ладонь к губам.

– Мать моя… А ведь могли бы все тут… Спас, Ваня. Всех спас, опять.

Я ничего не ответил. Пока наша полуторка, качаясь и переваливаясь, объезжала воронки, я смотрел на мёртвого водителя, на его чёрные, обгорелые руки, прикипевшие к тонкому ободу последней, мёртвой  хваткой. И думал о том, что смерть опять прошла мимо. В который раз. И в который раз забрала кого‑то другого.

Дальше мы ехали молча. Пленный валялся в ногах, прижатый между ящиков, под ненавидящими взглядами. Его не трогали.

Вокзал встретил нас суетой и неразберихой. После бомбёжки здесь всё ходило ходуном: санитары таскали носилки, пожарные заливали догоравшие постройки, где‑то плакали женщины, кто‑то матерился давно сорванным голосом. Два состава были уничтожены прямыми попаданиями – их каркасы, искореженные, чёрные, ещё дымились на путях. Санитарный эшелон уцелел случайно – его едва успели отогнать на запасной путь.

– Туда, – сказал лейтенант, указывая направление, и мы пошли вдоль путей, переступая через обломки и осколки, камни и землю, доски и щепки.

У входа на перрон висела большая карта города. Она обгорела с западной стороны, с той самой, откуда прилетели бомбардировщики, и на ней зияли кое‑где рваные дыры от осколков, сквозь которые просвечивало серое, всё ещё дымное небо. Я остановился, глядя на эту карту. Воронеж меньше, чем через год, будет разорван войной надвое. В июле сорок второго немцы войдут в город, и начнутся долгие месяцы оккупации. А потом – бои, уличные бои, страшные, кровавые, которые унесут тысячи жизней. Я знал это, но говорить не имел права. Моя работа заключалась в другом, но всё, что было в моих силах, я должен был сделать. Ведь и тот разговор с Соколовым в Харькове мог спасти многих. Должен был спасти.

– Товарищ Николин, вам с бригадой – к эшелону, тут недалеко уже, может, сами? – лейтенант глядел то на меня, то на спешивших к нему, судя по форме, коллег. Ясно, что доставить пленного, карты и документы с бомбардировщика было важнее, чем проводить за ручку одних шестерых взрослых советских людей до других, таких же.

– Дойдём, конечно. Спасибо, что подвезли. Глядишь, свидимся ещё. Как зовут тебя, браток? – ответила вместо меня Оксана. Я бы так легко, по‑свойски, не смог.

– Лёша я, Алексей. Лапшин моя фамилия, – неожиданно смутился он. А потом ещё сильнее, когда каждая из девчат поцеловала его в мигом заалевшую щёку.

– Бывай, Лёша, – пожали ему руки и мы с Колей. И некоторое время смотрели за тем, как он, вытянувшись, негромко докладывал что‑то командиру постарше. Тот что‑то переспросил. Лейтенант каким‑то детским жестом всплеснул руками, хлопнул себя по лбу и кинулся обратно, на ходу раскрывая планшет.

– Пакет же для товарища военврача второго ранга! И для начальника эшелона! – протянул он конверты. И тут же, всучив их мне, убежал обратно, догоняя своих, что уносили голубоглазого немца в сторону двери со строгой табличкой.

Мы шли прямо по путям, перешагивая рельсы, ступая по шпалам, как в тех же самых военных хрониках. Узлы и баулы, военная форма, а вокруг – дым и гарь, боль и слёзы, развороченный металл, разрушенные дома и судьбы. Первый год войны…

– Надо было спросить, где искать этих двоих, – остановившись и оглядывая череду вагонов, сказала Оксана.

– Так в паровозе, поди, где ж ему ещё быть? – предположил Коля.

Он и Лида не отходили от меня ни на шаг. Благодарность в глазах медсестры и тяжёлый взгляд её мужа давили примерно одинаково. Но менять решение было, во‑первых, поздно, во‑вторых – глупо, а в‑третьих, я не мог отделаться от мысли о том, что сделал всё правильно. Кто знает, может, они или их будущий ребёнок смогут сделать что‑то важное, нужное, значимое? Для того, чтобы быстрее закончилась эта война, или не началась какая‑нибудь другая?

– Товарищ военврач, – окликнул кто‑то.

Я обернулся. Из вагона выходил, спускаясь по откидной лесенке, коренастый майор с красными от бессонницы глазами и «козьей ножкой» в левой руке. И что‑то знакомое показалось мне в том, как он держал её. Нет, с суровой грацией Горбатюка тут не было ничего общего, но что‑то…

– Майор Панасенко, Пётр Григорьевич. Начальник санитарного эшелона. Вы – Николин?

– Военврач третьего ранга Николин, прибыл под командование товарища Науменко.

– Товарища Науменко, – поморщился он, – час назад убило фашистской бомбой. Поэтому сам будешь заместо него. Справишься?

Он смотрел на меня устало, с тоской и подозрением, и все эти эмоции были вполне объяснимы. Но что‑то во взгляде его было такое…

– А у вас, товарищ майор, – ответил я медленно, – в Малых Вербках родни нет ли?