В дверь беззвучно вошёл Коля и молча сел напротив меня.

– Что‑то ты хмурый, – сказал он, присматриваясь. Окон в моей келье не было, поэтому керосинка коптила, хоть и еле‑еле. – Денёк трудный выдался? Говорят, все живы, вроде.

– Коль, – помолчав, начал я, и он сразу напрягся, уловив мой тон, даже вперёд подался, и лицо стало жёстче. – Есть у меня определённые опасения. Поделиться только с тобой могу… и должен. Твой профиль, разведка.

– Подробнее, – сказал он, и это «подробнее» прозвучало так по‑военному, по‑деловому, что я на мгновение почувствовал себя не хирургом, а бойцом разведвзвода, одним из тех «спецов», с кем не раз общался в своё время.

Я рассказал всё. Про трофейный морфий на подоконнике в кабинете начальника госпиталя и мои сомнения о том, откуда бы ему взяться здесь, в тылу, за сотни километров от фронта. Про слова Яковлева, которые он выкрикнул тогда. Про то, как Покровский нервничал, хоть и не подавал виду, как странно рыхлый посмотрел на меня, когда я задержал взгляд на коробке с ампулами. Про то, что всё это могло, конечно, быть пустяком, случайностью, совпадением. Но могло и не быть.

– Мысли? – спросил Чарный, когда я закончил. И эта его лаконичность говорила о том, что мозги у него работали куда быстрее и напряжённее речевого аппарата.

– Три, на выбор, – ответил я. – Первая: мне всё с перепугу померещилось. Ну, последствия контузии, усталость – всякое бывает. Вторая: у начгоспиталя какие‑то свои дела с Яковлевым. И третья, самая поганая: у начальника госпиталя дела с Яковлевым, и дела эти как‑то связаны с препаратами.

Коля помолчал. Потом мотнул головой:

– Так, ну, первую сразу отметаем. Тебя напугать – задачка та ещё. Я как того деда с бревном в глазу на фоне полыхавшего вагона вспомню – руки мокнут. Как ты его – раз‑раз, – передёрнулся еле заметно он. – А две других – не наша печаль. Надо в органы сигнализировать.

– Не о чем пока, – поморщился я. – Получится тот же сигнал, что у Яковлева, не сигнал, а сплошной голословный донос. И мы тогда будем иметь бледный вид, и всё впечатление от твоего недавнего знакомства смажем.

– Смажем – это мягко сказано, – задумался он.

Мы помолчали. В коридоре слышались звуки сдавленного плача и успокаивающий шёпот. Это госпиталь, тут бывает такое. Когда с ранеными работают только опытные, повидавшие многое и многих, это редкость, но тут, в сорок первом, где медсестры вчера окончили школу, где у врачей, включая заведующих отделениями, едва высохла типографская краска на дипломах – не так. Тут часто плачут. Пока.

– Ты вот что, – сказал я наконец. – Поспрашивай у местных, неприметно так, между делом как бы. Как дела в целом обстоят, кто чем дышит. Если придумаешь, как не в лоб узнать про хранение и учёт сильнодействующих обезболивающих – особо внимательно. Только я вот ума не приложу, как это можно сделать, не привлекая лишнего внимания…

– Кто на что учился, – усмехнулся он. И скопировал до мелочей и мой утренний тон, и жест, с каким я тогда пожал плечами, и выражение лица. Показав, с каким сомнением и неохотой я отвечал, а точнее уходил от ответа о переливании крови. Специалист. Разведка, вроде, но вот тут прям школой актёрского мастерства повеяло. Хотя, кто знает, чему их там в разведшколах учат?

– Сделаем, Иван Николаич. Ваня то есть. Не робей, придумаю чего‑нибудь.

Он протянул мне руку, и я пожал её. И улыбнулись мы с ним друг другу по‑настоящему, по‑дружески. Коля ушёл, а я задумался над тем, как и о чём говорить с завтрашним «каменным гостем». Ясно, что из Харькова информация по мне уже дошла, если не напрямую, то с Колиным пакетом. Понятно, что увязать меня с бомбардировкой эшелона сможет только очень настойчивый, но не очень далёкий сотрудник. Учитывая то, что комбриг направил сержанта к Митряшову персонально – вряд ли этот незнакомый пока Семён Трофимович был из таких. Оставалось понять, чем мы сможем быть друг другу полезны? Идеально – чтобы он мне не мешал. Но надеяться на то, что всё будет ровно и гладко я перестал давно, если вообще хоть когда‑то начинал. Вербовать станет? А чем это мне может грозить? Тут, в госпитале, наверняка каждый первый, начиная с Покровского и Ильиной – бдительный и сознательный. Ну, станет на одного больше. В конце концов, это всё для фронта, всё для Победы, а в том, что выявлять и клеймить всех подозрительных я не стану, сомневаться было глупо. У меня на это просто времени нет. Додумать мысль до конца почти удалось, но сон помешал. Остановился я на том, что хороший врач гораздо нужнее и полезнее органам, чем они мне.

Майор Митряшов прибыл на следующий день, ближе к полудню.

Я как раз осматривал комбрига, Виталия Андреевича. Сильный мужик, крепкий и явно в драке злой и быстрый, как броня и наши танки, из той песни, которую он часто напевал. Хороший знак – те, кто собираются помирать в ближайшее время, песен не поют. Хорошим было многое: состояние шва, пульс, цвет слизистых, общее состояние. На себя самого, вчерашнего, танкист похож не был, и это радовало.

– Говорят, всю кровь, до самой последней капли мне отдал, Иван Николаич, – с прищуром, где как‑то невероятно сочетались почтение с сомнением, пробасил он, пока я смотрел шов. Голос у него для невысокого роста был удивительным, глубоким и низким.

– Это кто ж такое сморозил? – улыбнулся я, не отвлекаясь от работы. Но его быстрый взгляд на ту рыжую, с косичками, Любу, заметить успел. И тяжкий вздох Светы‑отличницы услышал.

– Люба, сколько крови в организме человека? – спросил я покрасневшую, вспыхнувшую аж, санитарочку. Сестринские курсы она как раз оканчивала.

– От трёх до шести литров, – еле слышно отозвалась она.

– В общем верно, но разброс большой. У женщин – от трёх до пяти, у мужиков от четырёх до шести, но это тоже очень в среднем. Проще считать по весу: примерный объём крови у женщины – шестьдесят миллилитров на кило живого веса, у мужчин – семьдесят. Тоже, конечно, примерно выходит, но чуток поближе к правде. Теперь давай смотреть.

Я говорил спокойно и не по‑учительски, потому что она и так, кажется, была близка к тому, чтоб расплакаться. И комбриг сопел, явно переживая за то, что «сдал» её.

– Мы с товарищем Вороновым разной комплекции, он плотнее, я повыше. Но весим, предположим, примерно поровну, восемьдесят пять кило. Сколько в нас крови?

Она закусила губу, окинув палату в поисках тетрадки и карандаша, а потом зажмурилась и выдала:

– Пять литров девятьсот пятьдесят миллилитров на брата или одиннадцать девятьсот на двоих!

– Ого! Ловко, – с одобрением проворчал Виталий Андреевич. Который явно посчитал в уме ещё быстрее.

– Молодец, всё так. Теперь скажи мне, какая кровопотеря считается критической? – я продолжал говорить ровно и мирно, как друг, или, как тут называли, старший товарищ.

– Так… Снижение давления, повышение частоты сердечных сокращений, – ответственно, будто конспект проговаривая, начала она. – Малая восполняется сама, при средней, до полутора литров, тахикардия и падение давления. При тяжёлой – шок, угнетение сознания. При критической требуется экстренное восполнение объёма, она наступает при потере больше сорока процентов!

– Отлично! – я показал большой палец. – Значит, если бы я отдал товарищу Воронову всю, до последней капли, было бы что?

– Летальный исход, – повесила конопатый нос Люба.

– И опять правильно. Умница, всё знаешь на «пятёрку»! Объём перелитой крови немного превысил тот, что рекомендовал товарищ Семашко в «Инструкции НарКомЗдрава по применению лечебного метода переливания крови», там, кажется, было не больше одного процента от массы тела, – память Вани Николина не подвела, Света важно закивала головой, подтверждая. – Но у нас и случай был не рядовой. А бригадно‑командирский.

Воронов рассмеялся, будто давая команду девчатам – захихикали и они. В это время за раскрытыми дверями палаты одна за другой пронеслись две белых фигуры. Но, судя по тому, что криков не было – поводом для беготни служило не то, что кто‑то снова решил умереть, и не то, что к крыльцу должны были вот‑вот привезти на телегах и машинах много работы.