То, с каким видом отошёл доберман, наводило на определённые мысли о злопамятных и амбициозных карьеристах, которым отметка о работе со светилом была нужна для выхода на новый уровень, получение нового звания. Но мне было всё равно. Три операции с ленинградцем были важны для меня по другим причинам. К карьере и амбициям отношения не имевшим. Потому что на столах должны были лежать поочерёдно Пал Палыч Сироткин, Степан Маркович Горбатюк и Павел Иванович Привалов.

— Зажим, — голос прибалта у стола терял привычную протяжность почти полностью.

Катя дёрнулась и… ошиблась. Дважды. Во-первых, зажим был не тот. А во-вторых, он упал прямо в рану, вместо того, чтобы лечь в руку хирурга. Ну, почти.

Я поймал его над самым операционным полем, почти вынув из раны, и выронил за спину, подальше, чтоб не под ноги.

— Катя, отойди от стола. Дальше я сам, — голос мой был очень похож на ленинградца, такой же сухой и собранный. Как всегда под лампами, над раненым.

Она едва не отпрыгнула. Под маской не было видно наверняка, но мне показалось, что я вижу, как пляшут её губы, а глаза наливаются слезами.

— Отдохни, сядь. Лучше выйди, подготовься к следующей операции, — тем же тоном велел я, подавая Владиславу Осиповичу нужный зажим. Который тот принял без единого звука или взгляда, потому что был в ране и на окружающие события предпочёл не отвлекаться. Вполне профессионально. Даже чересчур.

Белова выбежала из операционной, но первый всхлип я услышал тогда, когда дверь уже почти закрылась за ней.

Следить за работой мастера — всегда удовольствие, вне зависимости от того, футболист он, боксёр, гончар, кузнец или хирург. Так было и сейчас. Чёткие, выверенные движение, уверенная работа с инструментом, полный контроль ситуации — мастерство приезжего военврача первого ранга, звания, равного полковничьему, вызывало восхищение. И странные чувства, которые я списывал на разницу времён.

Он держал скальпель «смычковым» хватом, силовым, рассчитанным на более агрессивные движения. Привычный мне «писчий» хват обеспечивал большую точность, как меня учили, но Данайтис показывал высочайший класс и так.

Кровь и воздух из плевральной полости через трубку вытянул большим шприцем Жане, отметив, недовольно хмыкнув, что кровь в последнем шприце оказалась ярче, светлее. Значит, где-то продолжало кровить.

— Иду на торактомию, — сообщил он, вынимая дренаж.

Я вложил ему в руку чистый скальпель, ещё раз отметив хват, музыкальный, «смычковый». И излишне протяжённый на мой взгляд разрез между пятым и шестым рёбрами. Подсушивал рану, глядя за профессором в оба глаза, сам Петров. Я подал ранорасширитель.

— Чистим, — скомандовал Данайтис.

Мы с Василием Ивановичем в четыре руки, ну, точнее, в три, удалили сгустки крови и нашли повреждённый сосуд.

— Лигируем! — чуть громче велел военврач первого ранга.

Моя рука была ближе, Петров подал мне кетгут, и я наложил лигатуру, быстро, чётко, «одной левой», как учили.

— Неплохо, сержант, — кивнул профессор, и в голосе его снова появились протяжные прибалтийские нотки. — Шейте.

И отошёл от стола, размываясь. А мы с товарищем военврачом второго ранга завершили начатую им операцию, ушив полость.

— Зачем? — удивился он, когда я установил дренаж.

— Если продолжит кровить или подсасывать воздух — лёгкое снова спадётся, Василий Иванович, — объяснил я очевидное мне, не отрываясь от работы. — Внутри скопится экссудат, разовьётся гнойное воспаление.

— Резонно, коллега, резонно, — заинтересованно кивая, он подал диковинную хреновину, которую я тоже видел только в музеях при кафедрах. Аппарат Боброва, банка с двумя трубками, был похож на флакон одеколона, каким брызгали в парикмахерских моего раннего детства: бутыль, распылитель и шланг с резиновой «грушей». Который, впрочем, Петров легко отсоединил, превратив конструкцию в дренаж по Бюлау, только сделанный не «на коленке», как в Перегоновке, а «на весу».

— Спасибо, товарищ военврач второго ранга, — кивнул я.

— Оставьте, Иван Николаевич. Одно дело делаем. А ловко это у вас — ленинградским шовным, одной рукой… Долго тренировались?

Вопрос был не просто с подвохом — он весь сплошь им и был. Хотя вряд ли увлечённый доктор Петров задумывался об этом, ему и впрямь было просто интересно.

— Не очень, Василий Иванович, — улыбнулся я. Зная, что врачи, стоящие у одного стола, мимику друг друга «читают» почти так же уверенно, как без масок на лицах. — Лет пять института, с перерывами. Мы как-то с парнями на ящик «Советского» поспорили, кто быстрее и больше сосудов перевяжет. На макаронах проверяли. Я выиграл, потому что двумя руками в два раза быстрее получается.

— Ого! Покажете? Не то, чтоб я очень любил шампанское, но… — усмехнулся и он. Как иногда бывало, когда работа за столом подходила к концу, к правильному, нужному, ожидаемому завершению, врачи могли и пошутить.

— Разумеется! Только тренировался я на обычных суровых нитках, наверное, поэтому и с ленинградским шовным не сплоховал, — ответил я.

Вторым был Горбатюк. До того, как подойти к нему, старшие товарищи и Иван-доберман, ходивший за ними хвостом, отправились на перекур, а я пошёл искать Катю. И нашёл в сестринской, где Галя и Маруся обнимали её, рыдавшую, за плечи.

— Ну это никуда не годится, младший сержант Белова! — не придумал я ничего лучше суровой армейской прозы. Но не учёл аудиторию.

Катя зарыдала ещё отчаянней, а девчата загомонили, едва не грудью встав на её защиту.

— Тихо! — рявкнул я. От неожиданности. — По одному! Тьфу, по одной, то есть. Что за ерунда тут у вас?

Но ерунда оказалась не ерундой.

Иван Израилевич, большой специалист по женской части, как и предупреждал Краско, имел беседу с медицинской сестрой, недавно выбравшейся из окружения. И, видимо, рассчитывал воспользоваться сниженной бдительностью, ослабленным рациональным и критическим мышлением и прочими симптомами посттравматического стрессового расстройства. Но вместо этого получил по морде.

Хлыщ, подслушавший где-то, как сёстры перешёптывались о том, как Катя поцелуем накрыла губы раненого, чтобы не дать его стону демаскировать в густом тумане наши плоты, решил, что Белова была из тех, кто снимал стресс подручными средствами, при помощи подворачивавшихся под горячую руку мужиков. И крайне оскорбился, когда худенькая русоволосая сероглазая девчушка влепила ему звонкую пощёчину. А невесть откуда взявшаяся рядом военфельдшер, которую половина медсанбата видела в разорванной почти надвое кофте, поддёрнув юбку, отвесила Губерману пинка, как раз по тому, что он планировал подкатить к Кате. Скулящий доберман удалился, хлебнувши очень даже солоно, но не того, чего собирался.

— Прости, что накричал, Катюша, — негромко сказал я. Рыдания сразу стали тише — когда громко плачешь, не слышно, что тебе говорят старшие по званию. А ещё тихий голос иногда привлекает больше внимания, чем крик. А мне именно этого и надо было. — Если Иван… Израилевич снова обратится с просьбой, адресуй его ко мне. Я помогу ему понять всё правильно. Оксана Павловна не туда стучала.

Девчата хихикнули, все трое, не заметив того, как я чудом удержал слово «сука», так и рвавшееся между именем и отчеством добермана. Хотя какой он доберман? Так, полупинчер…

— А пока — глубоко подышать, умыться и проверить готовность к операции. Следующим будет Степан Маркович, ошибаться нельзя. Не подведёшь?

— Не подведу, товарищ сержант! — шмыгнув и утерев глаза, кивнула она. — Спасибо, Иван Николаевич!

— Не за что. Не бери в голову всяких… доберманов, — не удержался я, уже выходя из сестринской. И дружный хохот мне в спину давал понять, что морально-волевые у младшего медперсонала стали выправляться в нужную сторону.

— Кто интубировал? — уточнил Данайтис, пока Петров заканчивал новокаиновую блокаду.