— А что говорить? Вы же и так всё знаете, — процедил он сквозь зубы.

— Знаю, — согласился я. — Но хочу услышать от вас. Имена заказчиков, каналы связи, кто помогал. Скажете добровольно — получите снисхождение суда. Будете молчать — получите долгие годы в одиночке, без права переписки. Впрочем, будем реалистами: вас ждёт петля.

— Тем более мне терять нечего, — отрезал Железнов.

— Вы заблуждаетесь, Богдан Корытко, — тихо сказал я. — Всегда есть что терять. Вот, к примеру: мы по своим каналам распространим сведения, что вы сразу пошли на сотрудничество с нами. Выдали всех и вся в обмен на обещание заменить казнь на каторгу — скажем, лет десять. А затем отправим вас этапом. Да ещё и информацию вашим товарищам по борьбе передадим. Каждая собака будет знать, что несгибаемый Виктор Железнов — предатель и провокатор. Я измажу вас дерьмом так, что мама родная не узнает.

— Никто не поверит, что бы вы ни говорили и ни делали! — сорвался Железнов, но в его глазах появился страх.

— Да что вы говорите? Поверьте, Богдан, поверят. Ещё как поверят. Немало найдётся тех, кто с удовольствием подхватит эту грязь, чтобы свергнуть вас с пьедестала главного борца с самодержавием и измазать то знамя борьбы, которым вы стали. Или вы думаете что вы другие?

Я поднялся.

— Подумайте до завтра. Время пошло.

Выходя из подвала, я встретил Леднёва.

— Долго не выдержит, — сказал я. — Он болезненно самолюбив. Его внутреннее «я» — пуп вселенной. Вот на этот пуп мы и надавим.

— Разумно, ваше сиятельство, — кивнул Леднёв.

— Читерлейн молчит? — поинтересовался я.

— Молчит. Но англичане уже забеспокоились. Мичтон требовал встречи с императором. Орлов, говорят, не в себе после того, как узнал о плане «Перехват» постфактум.

— Тем лучше, — усмехнулся я. — Пусть гневается и топает ножками. Нам это только на руку. Главное, чтобы император не влез в нашу свару.

— Что будем делать с письмами и фальшивками? — спросил Леднёв, имея в виду копии писем, предоставленные Дон Жуаном.

— Пока придержим. Это наш козырь. Использовать его надо в нужный момент.

— И да, Алексей Дмитриевич. Смените камеру Железнову. Отправьте его в Алексеевский равелин. И пусть оформят камеру помрачнее. Он нам уже особо не нужен. Доказательная база на него более чем достаточная. Сейчас главное — Читерлейн.

— Исполню, Пётр Алексеевич. — Леднёв помолчал. — Только сомневаюсь, что Читерлейн даст признательные показания без специальных методов.

— Не нужно быть пессимистом, Алексей Дмитриевич. Нужно всегда верить в гениальность своего начальства. То есть меня.

— Вы серьёзно, Пётр Алексеевич?

— Абсолютно.

Посольство Англии.

Мичтон просто не находил себе места. Беспокойство нарастало, конкретной информации не было, и эта неопределённость выматывала. Он налил себе третий бокал шотландского виски.

— Где они? — прошептал он, глядя на бокал в руке. — Живы? Мертвы? В руках русских?

Мысли метались, как загнанные звери. Если Читерлейн попал в руки князя — всё кончено. Майор знал слишком много. Агенты, явки, каналы связи, имена завербованных. Если заговорит — рухнет вся сеть, которую он строил годами. Не всё конечно рухнет, но очень важные звенья.

— А если заговорит под пытками?

Мичтон передёрнул плечами. Он знал, что князь Иванов-Васильев не будет церемониться и испытывать чувство неловкости и неудобства. Как показали ранние пересечения с ним, он один из опаснейших противников и не испытывает особой любви к Англии. Для этого и была затеяна операция по его ликвидации.

Наконец прибыл один из служащих посольства.

— Сэр, на князя Иванова-Васильева совершено покушение. В него бросили три бомбы, но он остался жив. Его увезли в морской госпиталь. Говорят, что убито пять нападавших и трое захвачены охраной князя. Но это не точные сведения, слухи и разговоры, услышанные мною.

— Жив… жив… Три бомбы, и он жив. — Мысли не укладывались в голове Мичтона.

Только к вечеру Мичтону доложили, что один из служащих был свидетелем того, что русские схватили какого-то мужчину практически у дверей посольства и увезли в карете.

— Вне сомнений, это был Читерлейн. Он контролировал ход операции и, видимо, после неудачи решил скрыться в посольстве. Надеюсь, у него хватит ума и выдержки, чтобы не заговорить. Надо поговорить с Горчаковым и выйти на императора. Колин приехал по паспорту на имя О’Брайна. Ирландец, приехавший по торговым делам. Решено, надо действовать. Неизвестно, сколько продержится майор.

Гурово. Штаб-квартира ГРУ.

Пора было познакомиться с майором Читерлейном.

Его привели в допросную. Крепкого телосложения, с бледным лицом и уверенным выражением. Как только он переступил порог, сразу же перешёл в атаку:

— На каком основании меня арестовали? Я требую встречи с послом или немедленного освобождения.

Генерал Леднёв попросил разрешения присутствовать при допросе. Я кивнул.

Майор демонстративно сел на табурет и уставился на меня требовательным взглядом.

— Значит, мистер О’Брайн? — спросил я.

— Да, О’Брайн. Прибыл по торговым делам.

— Майор Колин Читерлейн, офицер британской разведки. Прибыл в Россию для организации теракта против графа Бенкендорфа и меня, князя Иванова-Васильева. Продолжать?

Майор молчал, спокойно встретив мой разоблачительный монолог.

— Вы глубоко ошибаетесь, князь, — наконец произнёс он. — Я требую встречи с послом. Больше я не скажу ни слова.

— А почему, майор, вы не закинули подбородок? — усмехнулся я. — Так обычно делают английские офицеры, когда гордо отказываются говорить со мной? По большому счёту, я достаточно знаю о вас и могу предъявить доказательства вашей противозаконной деятельности. Вашей и посла Мичтона.

— Так почему же вы не предъявите обвинения?

— Всему своё время. Вы забываете о том, что вам нужно время, чтобы помучиться и по-настоящему ощутить наше русское гостеприимство. Оценить его в полной мере. Без этого мы вас не отпустим. Если Мичтона защищает дипломатический иммунитет, то вы свободны от этого обременения.

Я смотрел на майора доброжелательно, почти дружески.

— Все английские офицеры, побывавшие у меня, какие-то однообразные и предсказуемые. Нет в вас живости и вдохновения. Сухие, чопорные и вечно чем-то недовольные.

Майор растерялся от моих столь отвлечённых от допроса слов. Генерал Леднёв пребывал в недоумении.

— Значит, не договоримся?

— Нет, мои требования вы знаете. — Майор замолчал, демонстрируя выполнение обещания.

— Я не совсем понял вас, ваше сиятельство. Смысл вашего допроса?

— Да нет никакого смысла, Алексей Дмитриевич. Это не допрос, а знакомство. Так сказать оценка человека.

Вечером, в сопровождении своих «архаровцев» — без Паши, оставленного в госпитале, — и двух разведчиков, я поехал к Зое.

Увидев меня, Зоя, встревоженная и испуганная, кинулась на шею. Она обнимала меня и шептала:

— Вы живы… живы…

— Зоя, успокойся, — сказал я, стараясь говорить уверенно, и погладил её по голове.

Савва деликатно вышел за дверь.

— Я как услышала, что на вас совершено покушение… — она всхлипнула. — Испугалась. Очень.

Конечно, Зою можно было понять. Лишившись моего покровительства, она стала бы совсем беззащитной. Я был для неё гарантией спокойствия и процветания.

— Всё успокоилась? — спросил я, вытирая пальцами её слёзы. — У меня к тебе просьба. Очень серьёзная. Мне опять нужна твоя помощь.

— Да, Пётр Алексеевич, — твёрдо сказала она. — Что нужно сделать?

— Поговорить с одним упрямым англичанином.

— Я смогу ввести его в транс, но я не знаю английского.

— Ничего страшного. Я знаю.

Зоя надела тёмное платье и шляпку с вуалью, полностью закрывавшей лицо. Уже совсем поздно вечером мы приехали в Гурово.

Привели разбуженного и недовольного майора. Жмурясь от яркого света масляной лампы, он с удивлением и интересом разглядывал Зою, никак не понимая, почему такая красивая девушка находится в допросной.