— Капитан, у нас проблемы?

— Пока нет, Свит. Я очень устал. Если ничего срочного — я спать.

Утром следующего дня на судно прибыл таможенный наряд: офицер и три нижних чина. Офицер расположился в каюте капитана. Через час в каюту вошёл унтер-офицер и положил на стол продолговатый свёрток.

— Ваше благородие, досмотр учинили согласно вашему приказу. Это найдено в трюме.

— Идите, унтер.

Старший помощник побледнел.

— Свит, оставьте нас, — приказал Паркер.

Помощник вышел и прикрыл дверь.

Паркер посмотрел на офицера.

— Собирайтесь, Паркер. Проедемся в управление, — сказал тот, вставая и забирая свёрток.

Уже у трапа Паркер повернулся к помощнику:

— Выполнять все распоряжения. Никаких лишних движений. Спокойно дожидаться моего возвращения.

— Слушаюсь, капитан.

Паркер приехал в управление пограничного и таможенного контроля, где его ожидала закрытая карета. В Гурово его определили в комнату с кроватью, столом и стулом. Указали, где удобства, и принесли пачку бумаги и письменный набор. Также Климову передали два письма.

Он держал в руках последнее письмо отца. Дрожащими пальцами разорвал конверт. Выпали сложенные листы. Почерк отца — узнаваемый, с флотской чёткостью, но на последних страницах уже заметно дрожащий. Болезнь брала своё.

Мой дорогой сын, Аристарх.

Если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет в живых. И прежде чем уйти, я хочу сказать тебе всё, что не успел, что таилось в моём сердце все эти долгие годы разлуки.

Когда я узнал о том, что тебя изгнали из флота, сердце моё разрывалось на части. Не потому, что я поверил в те грязные слухи, которыми наградили твоё имя. А потому, что я не мог понять, как мой сын — мой старший лейтенант, мой Аристарх, — мог так оступиться. Я не верил. Не поверил тогда. И не верю сейчас. Я всегда знал: ты не мог совершить того, что тебе приписали. Никогда. Поступок, столь низкий для офицера, не мог быть твоим.

Позже, когда до меня стали доходить странные слухи, когда твоё жалование продолжало исправно приходить, когда мне намекнули, что всё происходящее — лишь прикрытие, я понял, что ошибался, сомневаясь. Ты не мог рассказать мне правду. Этого требовали интересы службы. Я знаю, что такое долг. Я сам служил флоту.

Но, признаюсь, сын, я был удивлён. Я ожидал от тебя иного пути. Но кто я такой, чтобы судить? Твой путь оказался сложнее, опаснее, но он твой. И я горжусь тем, что ты выбрал его — не ради славы, а ради дела.

Мне сообщили о твоём награждении орденом Станислава второй степени. Без мечей, но это не важно. Важно то, что тебя заметили, оценили. Поздравляю тебя, сын. Ты заслужил это. И знай: я видел все твои труды, даже если не говорил об этом вслух, о чём сейчас очень сожалею.

Благодарю тебя за материальную поддержку. Ты помог мне дожить эти годы спокойно, и это дорогого стоит. Ни один отец не мог бы желать лучшего сына.

И прости меня, Аристарх. Прости за те нехорошие мысли, что иногда закрадывались в мою голову. Прости за то, что сомневался, хотя и не подавал виду. Я всегда верил в тебя, но страх и горечь туманили разум.

Ты — моя гордость, мой сын. Моя кровь. И я ухожу с мыслью, что оставляю в этом мире мужчину, которому нет равных.

Береги себя. Я люблю тебя.

Твой отец.

Капитан второго ранга в отставке

Пётр Климов.

Аристарх читал медленно, слово за словом. Глаза застилала пелена.

— «Я не верил»… — прошептал он. — «Я всегда знал: ты не мог совершить того, что тебе приписали»…

Он закрыл лицо руками, содрогаясь от беззвучных рыданий. Спина ходила ходуном, плечи тряслись, но он не издал ни звука.

Перед глазами встал образ отца. Капитан второго ранга Климов — высокий, статный, всегда в безупречной форме. Когда Аристарх был мальчишкой, он боготворил отца. Но тот редко бывал дома. Корабли, походы, морские учения. Встречи — короткие, отрывистые. Отец хлопал его по плечу: «Держись, сын. Будь мужчиной». И уходил. Снова. Надолго.

Аристарх винил его за это. В детстве — плакал. В юности — злился. А потом сам поступил в Морское училище. И понял. Понял, что такое служба, что такое долг. Что отец не предавал его — он служил. И теперь Аристарх плакал не только от потери, но и от того, что слишком поздно это осознал.

Потом пришло изгнание. Суд офицерской чести. Позор. Грязные шёпоты за спиной. «Климов-младший — негодяй. Обесчестил форму».

В последнюю встречу он не мог смотреть в глаза отцу. А тот молчал. Не упрекал. Не спрашивал. Только смотрел — с такой тоской и невысказанной болью, что у Аристарха сжималось сердце от стыда и горечи.

Он запил. Опустился на дно. Контрабанда, мелкие судёнышки, презрение тех, кто когда-то уважал его. Он стал изгоем. Сам себе — врагом. И в этой чёрной бездне, казалось, не осталось ни надежды, ни спасения.

А потом появился князь Иванов-Васильев.

— Ты подходишь нам, — сказал он тогда, глядя своими пронзительными глазами. — Я могу вернуть тебя к жизни. Но ты должен сам захотеть.

Аристарх хотел. Как утопающий хватается за обломок мачты, он ухватился за эту руку. И князь не обманул. Он вернул ему имя, честь, смысл. Он дал ему новую жизнь — пусть тайную, пусть опасную, но жизнь, а не существование.

И сейчас, сжимая письмо отца, Аристарх осознал вдруг, что князь сделал больше, чем просто вернул его к службе. Он спас его от окончательного позора. Он не дал ему умереть в глазах отца. Опустившимся, всеми презираемым изгоем. А офицером. Пусть не флота — но офицером.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, — прошептал он в пустоту. — За отца. За меня. За всё.

Он бережно сложил письма, убрал их во внутренний карман.

— Всё, отец. Я выкарабкался. Не подведу. Обещаю.

Аристарху казалось, что где-то там, высоко и далеко, отец услышал его. Даже послышалось еле слышимое:

— Держись сын. Будь мужчиной.

Английское посольство.

Мичтон закончил работу с бумагами и аккуратно сложил их в папку. В дверь осторожно постучали. Вошёл секретарь.

— Сэр, в порту задержано наше судно. У трапа стоит наряд пограничной стражи. Никого не впускают и не выпускают. Капитан Паркер уехал с офицером.

— В чём причина ареста?

— Неизвестно, сэр.

Мичтон недовольно вздохнул. Предстояло ехать в управление пограничного и таможенного контроля. Хорошо, если удастся разобраться на этом уровне.

— Чёртовы торгаши. — чертыхнулся Мичтон.

Джон Паркер работал над докладом, когда сотрудники Третьего отделения вскрыли пакет и скопировали два письма. Одно предназначалось Мичтону, второе — майору Читерлейну. В свертке нашли пятьдесят тысяч рублей в российских банковских билетах.

Половину купюр проверили, и Моисей обнаружил, что они фальшивые, но выполнены на высоком уровне. Их почти невозможно отличить от настоящих. Только такой эксперт, как Моисей, мог выявить подделку. Он заверил, что обычный банковский сотрудник не отличит их от оригинала.

— Вот, ваше сиятельство, — он протянул мне большую лупу. — Глядите сюда, туда, где мелким шрифтом напечатано. Видите твёрдый знак? Он без хвостика. Простым глазом и даже с малой лупой не разглядеть, — с удовлетворением сообщил Моисей.

«А вы говорили, ваше сиятельство, что изготовление фальшивых денег — бесчестно и подло», — вспомнил я слова покойного Бенкендорфа.

Он тогда возмутился моему предложению печатать фальшивки враждебных стран. Более того, поддельные купюры, изготовленные Моисеем Гавриловым, оказались выше качеством, чем настоящие.Приходилось их основательно старить.

Вечером Джона Паркера отвезли к судну.

Я сидел и знакомился с письмами Мичтону и Читерлейну, а также с докладом Климова.

Картина вырисовывалась следующая:

Письмо Говарду Мичтону.

В письме к послу предлагалось усилить и расширить работу с оппозицией и всякого рода революционными сообществами. Не брезговать никем. Готовить почву для беспорядков, раскачивать ситуацию, сеять смуту. «Чем больше хаоса — тем легче наносить удары», — говорилось в послании. Рекомендовалось активнее использовать эмигрантские кружки, забрасывать в Россию прокламации, финансировать подпольную печать. Главная цель — дестабилизировать обстановку внутри империи, не дать ей укрепиться после Венгерского похода.