— А командовать кто будет?
— Я бы предложил, ваша светлость, назначить командирами тех, кто уже проявил себя в новом деле. Полковник фон Мангер однозначно сможет командовать дивизией. Толковый и надёжный командир. Укомплектовать командный состав есть из кого.
Паскевич хлопнул ладонью по колену.
— Добро, князь. Быть по сему. По возвращении в Петербург я подготовлю доклад государю. А ты готовь обоснование — цифры, сроки, расходы. И чтобы всё было убедительно.
— Будет исполнено, ваша светлость, — ответил я.
Паскевич удовлетворённо кивнул и откинулся на сиденье кареты.
— Чую, князь, не зря я с тобой связался. Дело ты затеял нужное. Дай бог, чтобы оно выгорело.
— Выгорит, ваша светлость, — сказал я. — С вами всё получиться.
Прапорщик Балашов уже десять дней находился во второй сотне пластунской бригады. Что он мог сказать об этих днях?
Десять дней, которые растянулись в вечность.
Он оказался среди людей, для которых лес, горы и равнина были домом, а опасность — привычной спутницей. Пластуны — молчаливые, с цепкими, натруженными руками — косились на него с недоверием. «Барин», — шептались за спиной. И Балашов чувствовал: чтобы заслужить их уважение, мало быть офицером. Надо стать своим. Но стать своим оказалось труднее, чем он предполагал.
Слабая физическая подготовка давала о себе знать с первого же дня. Переходы по пересечённой местности, которые пластуны проделывали легко, будто прогуливались по парку, выматывали его до предела. Он задыхался на подъёмах, путался в густом кустарнике, падал, вставал и шёл дальше. Снаряжение и оружие, которые ему приходилось нести на себе, через пару часов марша становились неподъёмным грузом. Плечи ныли, спина болела, ноги подкашивались, но он шёл. Шёл, потому что остановиться значило признать себя слабым.
Пробные схватки холодным оружием с графом Муравиным и сотником Андреем Сомовым наглядно показали всю его несостоятельность как бойца. Иван падал снова и снова, поднимался, сжимал саблю дрожащими пальцами и снова летел на землю. Только стрельба из винтовки и пистолета была признана графом удовлетворительной.
То, что пластуны вытворяли во время учебных схваток, вызывало у Ивана зависть и жгучее желание достичь такого же уровня владения холодным оружием. Он смотрел, как клинки сверкали на солнце, как ловко офицеры уходили от ударов и наносили свои, и внутри него закипала обида на самого себя. К его удивлению, многие офицеры бригады вместо шашек и сабель были вооружены боевыми шпагами — чуть короче обычных, но от этого не менее смертоносных.
Но самым трудным оказалось общение. Пластуны говорили на своём, особом наречии, щедро сдобренном казачьими прибаутками и жаргоном. Балашов не всегда понимал их, а они не всегда желали объяснять. Чужая культура, чужие привычки, чужие шутки — всё это отгораживало его невидимой, но прочной стеной. Он чувствовал себя белой вороной в стае чёрных, сильных, опасных птиц.
Однако Балашов не сдавался. Он упрямо продолжал учиться, переспрашивать, пытаться повторять. И к десятому дню пластуны начали смотреть на него чуть мягче.
— Ничего, — сказал как-то сотник Сомов, хлопнув его по плечу. — Терпи, пластун. Комбригом станешь.
— Иван Павлович, если вам очень тяжело, можете написать рапорт, и вас отчислят со службы, — предлагал граф Муравин, когда видел падающего с ног Ивана. — Не всем же быть офицером-пластуном. Кто-то и в гвардии украшением служить должен.
Граф говорил обычным голосом, без издёвки и насмешки, но от этих слов ранило так же глубоко и обидно. Снисходительное отношение к нему — как к внуку его светлости, который по неприятному стечению обстоятельств попал в столь закрытое и особенное воинское формирование, — просто убивало его. И в то же время заставляло подниматься утром и упрямо идти вперёд.
Оставалось только терпеть. Тренироваться до кровавых мозолей. И доказывать — в первую очередь себе, — что ты не хуже других. Что ты лучше.
Походная колонна растянулась по просёлку. Паскевич, ехавший в карете, приметил среди пластунов знакомую фигуру — осунувшуюся, похудевшую, но не сломленную.
— Князь, как мой Иван? — спросил он, когда карета поравнялась с колонной.
Иван шёл в строю. Измученный, с тёмными кругами под глазами, но с застывшей на губах усмешкой — той самой, которая говорила: «Я здесь. Я не сдался».
— Не знаю, ваша светлость, — ответил я, провожая взглядом внука фельдмаршала. — Его служба идёт в обычном режиме. Ничего сверх того. Либо выдержит и станет офицером-пластуном, либо подаст прошение об отчислении. В бригаде заведено: чтобы командовать пластунами, ты должен уметь делать всё, что требуешь от рядового, и делать это лучше него.
Паскевич долго молчал.
— Хорошее правило, — сказал он наконец с грустью в голосе. — Дай бог, чтобы он его усвоил.
Карета покатила дальше. А Иван Балашов всё шёл и шёл, переставляя ноги, которые, казалось, вот-вот откажутся держать его. Он не слышал разговора деда с князем. Но если бы услышал, он только бы усмехнулся. Потому что планка была поднята высоко. И он твёрдо решил: он её возьмёт.
На одной из ночёвок в бригаду приехали с визитом великий князь Павел с Михаилом. Иван успел сдружиться с великим князем Михаилом, который состоял адъютантом у старшего брата.
Михаил нашёл Ивана сидящим у костра с закрытыми глазами — похожего на тощего кота, который только что наелся сметаны. Разомлевший от позднего горячего ужина, Иван лениво думал о том, как мало нужно человеку для счастья.
— Здравствуй, Иван, — сказал Михаил с жалостью глядя на похудевшего и осунувшегося товарища. — Послушай, — присел он рядом. — Хочешь, я поговорю с Павлом? Он сможет помочь тебе вернуться обратно в Преображенский полк.
— Даже не думай о подобном, — Иван аж вздрогнул от предложения.
— Иван, дед до такой степени сердит на тебя?
— Не в нём дело, Михаил. Он думает, что я настолько слаб телом и духом, что не смогу служить в пластунской бригаде. Но он глубоко заблуждается. Я не только смогу — я стану хорунжим. А там посмотрим, — с упрямством и злостью проговорил Иван.
— Ты представлен к Анне четвёртой степени. Я видел списки награждённых, — решил обрадовать Михаил.
— Спасибо за приятную новость. — Иван помолчал. — Ты не голоден?
— Было бы неплохо перекусить, — признался Миша.
Они подошли к костру графа Муравина, который сидел в компании сотника Сомова и хорунжего Уханова — молодого офицера первой сотни, прослужившего всего год. Уханов был свой, из казаков, после училища сам попросился в бригаду. К Ивану относился настороженно.
— Константин Борисович, господа, поручик Романов Михаил, — представился Михаил. Все знали, что Михаил великий князь, но относились к нему по простому, как поручику.
— Присаживайтесь, поручик. Желаете перекусить? — пригласил сотник.
— Не откажусь, господин сотник.
Ординарец принёс деревянную чашку с кулешом, кусок отварного мяса и флягу с водой, разбавленной вином. Михаил ел с удовольствием, звонко стуча ложкой, закусывал ломтями мяса, макая их в острый соус.
— Много в разъездах, господа, перекусить некогда, — оправдывался Михаил, запивая ужин.
— Да вы не смущайтесь, поручик. Хороший аппетит — признак хорошего здоровья, — усмехнулся сотник Сомов.
— Очень вкусно. Хорошо у вас с питанием. Который раз перекусываю у вас — и всегда пища отменного качества.
— По-другому никак. Мы, пластуны, во всех делах основательны и умелы. Если нужда прижмёт — кашевар встанет в строй и исполнит всё не хуже любого пластуна, — улыбнулся Сомов. — Мы особое подразделение. Обучены воевать в первую очередь. Но если нужно, можем и парадным шагом пройтись.
К костру подошла молодая девушка.
— Добрый вечер, господа, — приветствовала она по-французски.
— Добрый вечер, Софи, присаживайтесь. Вы ужинали? — ответил Костя.
— Да, Константин, мы поужинали с доктором.
