Он подошел к кровати, но не сел.

— Я вернулся на рассвете и увидел огонь. Тело. Детей, которых уже окружили лекари, жрецы, совет. Мне говорили: не дави на Тихомира. Не тревожь Миладу. Не открывай башню. Не ищи Острожских. Не поднимай старые страхи. Я слышал это и думал, что выбираю бережность.

Голос у него был ровный.

Но за ровностью стояло такое, что лучше бы он кричал.

— А выбрал удобное молчание, — сказала я тихо.

Он посмотрел на меня.

— Да.

Ни одного оправдания.

Только согласие.

И от этого мне стало больнее, чем от спора.

— Вы не можете вернуться назад, — сказала я.

— Знаю.

— Но можете сейчас сказать детям то, что должны были услышать раньше.

— Тихомиру?

— И Миладе.

— Она спит.

— Тогда сначала ему.

Радомир медленно кивнул.

— Вы будете рядом?

Я хотела ответить: если он попросит. Как вчера. Как правильно.

Но сейчас поняла: вопрос не только о Тихомире. Он спрашивал, могу ли я быть свидетелем его не силы, а вины.

— Да, — сказала я. — Если Тихомир не откажется.

Тихомира привели через несколько минут.

Вернее, никто его не привел. Он сам вошел, с видом человека, который заранее готов спорить. Перевязанное плечо, темные круги под глазами, волосы растрепаны. На нем была ночная рубаха и наброшенный плащ. Детский. Слишком большой.

Увидев меня в постели, он нахмурился.

— Вы опять чуть не умерли?

Савва, проходивший мимо двери, буркнул:

— Вот именно.

Я слабо улыбнулась.

— Не чуть. Савва преувеличивает.

— Савва никогда не преувеличивает, когда ругается, — сказал мальчик.

Радомир стоял у окна.

Тихомир заметил это и сразу собрался.

— С Миладой все хорошо?

— Спит, — ответил Радомир. — Печать не давит. Савва сказал, что ей нужно время.

— Я могу вернуться к ней?

— Через несколько минут.

Мальчик напрягся.

— Зачем вы позвали?

Радомир подошел ближе, но не слишком. Кажется, он наконец понял: с Тихомиром нельзя нависать.

— Чтобы сказать тебе то, что должен был сказать давно.

Тихомир посмотрел на меня.

Я кивнула едва заметно: слушай.

— В ночь смерти твоей матери ты не был виноват, — сказал Радомир.

Мальчик застыл.

— Вы не знаете.

— Знаю достаточно.

— Нет. Я стоял. Я не...

— Ты был ребенком, — перебил Радомир. — Моим сыном. Не стражником. Не князем. Не взрослым мужчиной с мечом. Ребенком, которого поставили перед тем, что не должен был видеть ни один ребенок.

Тихомир побледнел.

— Если бы я побежал быстрее...

— Виноват был тот, кто привел Миладу в башню. Тот, кто ударил по твоей матери. Тот, кто заставил тебя молчать. Не ты.

— Но я...

— Тихомир.

Радомир впервые опустился перед ним на одно колено.

Не как князь перед наследником.

Как отец перед сыном.

— Прости меня.

Мальчик перестал дышать.

Я тоже.

— За что? — спросил он почти зло.

— За то, что спрашивал других, когда должен был спросить тебя. За то, что видел, как ты держишься, и называл это силой, хотя ты просто не позволял себе сломаться. За то, что оставил тебя защищать Миладу там, где рядом должен был быть я.

— Вы были на границе.

— Да. Но потом я вернулся. И все равно пришел к тебе слишком поздно.

Тихомир смотрел на него с таким отчаянным недоверием, что у меня перехватило горло.

— Вы не злитесь?

— Злюсь.

Мальчик дернулся.

— Не на тебя, — сказал Радомир. — На себя. На Лавра. На каждого, кто сказал тебе молчать. Но не на тебя.

Тихомир сжал кулаки.

— Я не хочу плакать.

— Не хочешь — не плачь.

— А если...

— Тогда плачь.

Простые слова.

Такие простые, что ребенок не выдержал.

Он закрыл лицо рукой, но слезы все равно пошли. Радомир не схватил его в объятия. Не сделал резкого движения. Только протянул руку и положил ладонь сыну на плечо — на здоровое, не перевязанное.

Тихомир не оттолкнул.

Потом сам шагнул вперед.

Не бросился. Не обнял красиво, как в песнях и детских сказках. Просто уперся лбом в плечо отца и стоял так, пытаясь дышать.

Радомир закрыл глаза.

И только тогда осторожно обнял сына.

Я отвернулась к окну.

Не потому, что нельзя смотреть.

Потому что это было не мое.

Через несколько минут Тихомир ушел к Миладе. Уже у двери остановился и, не оборачиваясь, сказал:

— Она спрашивала Ясению.

Радомир напрягся.

— Милада говорила?

— Тихо. Одно слово. Но да.

— Что?

Тихомир повернул голову.

— «Где?»

Он посмотрел на меня.

— Я сказал, что вы здесь. И что не ушли.

После его ухода в комнате стало тихо.

Слишком тихо после такой правды.

Радомир стоял посреди комнаты и смотрел на закрытую дверь.

— Спасибо, — сказал он.

— Ему, не мне.

— Вам тоже.

Я не знала, что ответить.

Он подошел к кровати, сел на край кресла рядом. Между нами оставалось безопасное расстояние. Но после разговора с Тихомиром оно уже не казалось прежним.

— Вы слышали ее голос, — сказала я. — В комнате, когда был черный огонь.

— Да.

— Она заговорила от боли. Но потом спросила обо мне. Это уже не только боль.

Радомир медленно кивнул.

— Я боялся, что если она заговорит, то снова будет кричать.

— Иногда первый голос после страха и бывает криком.

— А потом?

— Потом кто-то должен остаться рядом и не испугаться этого голоса.

Он посмотрел на меня.

— Вы останетесь?

Вопрос был тихим.

И опасным.

Теперь в нем было слишком много значений.

Я вспомнила платок Милады. «Останься». Вспомнила слова Кларисы: настоящая забота — исчезнуть. Вспомнила сокровищницу, кровь, подставу, черный огонь. Вспомнила, как Радомир при всех назвал меня женой, а потом признался, что боится.

— Я обещала Миладе, — сказала я.

— Только ей?

Вот теперь в комнате снова стало жарче.

Не от огня.

Я посмотрела на него.

— Не давите.

— Я спрашиваю.

— Это тоже может быть давлением.

Он принял.

Откинулся назад и опустил взгляд.

— Простите.

Именно это простое слово, сказанное вовремя, оказалось сильнее любого признания.

Я протянула руку.

Сама.

Коснулась его пальцев.

Он замер, будто не ожидал. Хотя, наверное, мог бы. После всего.

— Я не знаю, что будет дальше, — сказала я. — Я не знаю, смогу ли простить все, с чего начался этот брак. Не знаю, что останется от нас, когда кончится заговор.

— Я не прошу ответа сейчас.

— Хорошо.

Он повернул ладонь и накрыл мои пальцы своими. Осторожно. Без права. С вопросом.

— Тогда я скажу только то, что знаю, — произнес он. — Я не хочу, чтобы вы были в этом доме только из-за договора.

Сердце ударило больно и слишком живо.

— А из-за чего?

— Из-за выбора.

— Вашего?

— Вашего. И моего, если вы когда-нибудь позволите.

Я должна была отдернуть руку.

Должна была напомнить себе о брачной чаше, отчете о крови Острожских, первой ночи, его запретах, моей боли. Должна была.

Но передо мной сидел не человек из первой ночи.

Не только он.

Он все еще был Радомиром Веренским: жестким, опасным, не умеющим говорить мягко без усилия. Но теперь я видела и другое. Мужчину, который признал вину перед сыном. Отца, который остановил свое пламя, когда оно могло убить детей. Дракона, который учился просить.

— Это ничего не отменяет, — сказала я.

— Знаю.

— Ни Аурику.

— Никогда.

— Ни детей.

— Нет.

— Ни правду, которую еще надо доказать.

— Поэтому я здесь.

Он поднял мою руку к губам.

Не поцеловал сразу.

Остановился.

Ждал.

Мне стало почти смешно и больно одновременно: красный дракон, князь, человек, привыкший приказами двигать замок, спрашивал разрешения молчанием.

Я не отняла руку.