— Женщина, — сказал голос Гримарра, теперь мягче; и когда Джул моргнула, взглянув на него, его глаза были здесь — надежные, безопасные. Смотрящие прямо в неё, проникающие глубоко внутрь, ощущающиеся почти такими же сильными, как этот член, туго зажатый между её ног.

— Ты доставляешь мне удовольствие, — прошептал он; и вот его большие руки плотно и оберегающе обхватили её содрогающуюся грудь. — Ты спелая, богатая и сладкая. Твой рот и твое чрево — это светлые дары богов для меня.

У богов больное чувство юмора — так, скорее, ощущала Джул; но мысль исчезла так же быстро, как и появилась, вытесненная лишь ощущением сильных рук, мягко и тепло поглаживающих её отвердевшие, слишком чувствительные соски.

— Я жажду тебя, — промурлыкал он. — Жажду зачать с тобой много сильных, здоровых сыновей. Жажду увидеть, как ты расцветешь от моего семени.

Из губ Джул вырвался еще один беспомощный стон, её грудь выгнулась навстречу прикосновению этих рук. И в ответ она почувствовала, как этот член исторг из себя еще немного скользкого мокрого жара, возможно, скользнув буквально на волосок глубже в неё.

— Хорошая женщина, — выдохнул Гримарр, и эти руки скользнули вниз, обхватывая её за талию, поглаживая обнаженные бедра. — Усядься на меня целиком. Научи себя принимать этот дар.

Эти слова были нелепыми, дерзкими, но их тон и их жар были слишком сильными, чтобы игнорировать; они проталкивали эту пульсирующую твердость выше, глубже. Теперь он был так близко, его жесткие волосы щекотали её собственные; было так тесно, и полно, и широко раздвинуто: он был повсюду, он был всем…

И с одним последним толчком, с последним вскриком из уст Джул — он оказался там. Погребенный внутри неё до самого конца, туго натянув её вокруг своего огромного основания, прижавшись кожей к коже, в ловушке.

— Блядь, — ахнула Джул; всё внутри дрожало, её тело боролось с вторжением, даже когда жаждало его, приветствовало его. В то время как Гримарр тоже шумно выдохнул: его член пульсировал и толкался внутри неё, его длинные ресницы трепетали над остекленевшими голодными глазами.

— Да, — выдохнул он; его руки легли ей на бедра, слегка отклонив её назад, чтобы лучше всё рассмотреть. Видя, как не осталось ничего, на что можно было бы смотреть, ни следа от его налитого кровью члена — только набухшее, растянутое тело Джул, принявшее его целиком внутрь. — Ты оказываешь мне честь, женщина.

На это нечего было ответить — только рваные, судорожные вздохи Джул, только ощущение этого вторгающегося жара, содрогаясь исторгающего внутри еще больше густой жидкости. И в данный момент не оставалось ничего другого, кроме как качнуться на нем — ровно настолько, чтобы заставить себя вскрикнуть, чтобы вырвать еще один рокочущий стон из жилистого горла Гримарра.

— Да, — сказал он снова. — Скачи на мне, женщина, и я наполню тебя хорошим, сильным семенем. Я наполню тебя своими сыновьями.

И, несомненно, это была всего лишь брачная связь, но это обещание, казалось, всё равно вспыхнуло внутри живота Джул, выжигая остатки колебаний. Оставляя после себя лишь безумную, жадную одержимость: потребность трахать его, показать ему, удержать его здесь, внутри себя. Доказать ему, что она может принять его целиком, что она единственная женщина, которая когда-либо это делала, и теперь он отдаст ей свое семя, он подарит ей сыновей…

Их тела терлись друг о друга в унисон: бедра Гримарра вздымались вверх, когда Джул опускалась вниз; его руки с силой давили на неё, заставляя её двигаться ему навстречу. И блядь, как же это было хорошо, голова Джул, всё её тело выгибалось назад, этот член кружил и заполнял её изнутри; он сделает это, он должен, святая всемогущая блядь…

Его крик, казалось, сотряс комнату, его тело напряженно изогнулось ей навстречу, и она почувствовала, как его член внутри неё напрягся, а затем выстрелил. Хлеща в неё, словно поток, заполняя её до краев, в то время как собственное тело Джул наконец дернулось, замерло, а затем сдалось. Оглушительно изливая свою разрядку вокруг него с невозможным, щемящим экстазом, о боги, о блядь, о.

Когда всё наконец снова стихло, Джул обнаружила себя потной, дрожащей и всё еще насаженной на массивный вторгающийся орочий член. И сбежать от него было бы — должно было бы быть — лучшим планом, но ведь именно из-за этого всё пошло так не так в прошлый раз, верно? И когда эти большие теплые руки потянули её вниз, укладывая на скользкую теплую грудь, Джул не воспротивилась: просто позволила себе обмякнуть, отдавшись странно успокаивающему ощущению его вздымающегося и опускающегося дыхания и сердца, медленно стучащего у неё под ухом.

— Хорошая женщина, — пророкотал его голос; эти руки медленно поглаживали её спину вверх и вниз. — Моя прекрасная пара. Это доставило мне удовольствие.

И это не должно было иметь значения, не имело, но Джул всё равно почувствовала, как её тело расслабляется, прижимаясь к нему теснее, погружаясь в его плотное тепло. Она доставила ему удовольствие и загладила вину. Она дала ему то, чего они оба хотели. Она была уставшей, удовлетворенной и в безопасности.

— Спи, — прошептал этот шелковистый голос; сильные руки обвили её, укрывая, словно в коконе, в своей безопасности. — Я буду держать тебя.

В этот момент это было всё, что Джул нужно было услышать; поэтому она закрыла глаза и позволила сну прийти.

Глава 12

Джул проснулась от яркого солнечного света раннего послеполудня и ощущения чего-то холодного вокруг лодыжек.

Она неторопливо зевнула и потерла глаза, сонно моргая, глядя вниз… а затем почувствовала, как по спине пробежала дрожь. Она была в постели Гримарра, она была обнажена и одна, и она была… закована в кандалы.

Она села так резко, что комната поплыла перед глазами, и прижала внезапно задрожавшие руки к холодной стали на лодыжках. Да, это были самые настоящие кандалы, орочьей работы; их толстые, нешлифованные браслеты плотно и жестко обхватывали косточки на её щиколотках. Стальная цепь, соединяющая два браслета, была длиной, пожалуй, с предплечье Джул — достаточно, чтобы позволять ей делать мелкие шажки, если бы не… — по спине снова пробежала дрожь — тот факт, что она соединялась со второй цепью, которая была намертво прикреплена к стальному столбику кровати.

Джул смотрела на это, казалось, целую вечность, в то время как её сердце, казалось, билось всё безумнее с каждым вдохом. Где был Гримарр? Зачем он заковал её? Неужели он… неужели он планировал сделать это, когда велел ей спать? Когда сказал, что будет держать её?

Судорожный взгляд по комнате показал, что одежда Гримарра исчезла — как грязная, так и чистая, которую принес Бальдр; исчезли гребень, таз с водой и масло. Единственное, что осталось, — сорочка и платье Джул, всё так же перекинутые через край кровати, где она их оставила, и ночная ваза, которая… — в животе вспыхнула первая слабая искра гнева — была придвинута к изножью кровати, явно для её нужд.

И ей действительно нужно было ею воспользоваться, будь проклят этот ублюдок, не в последнюю очередь потому, что после него она осталась в полном беспорядке — её нижняя часть всё еще была липкой, саднящей и пропитанной его обильными выделениями. И как Джул могла этого хотеть, как она могла так жаждать этого; почему, во имя богов, от одного вида и запаха её тело снова напрягалось, а воспоминания вихрем кружились в голове…

Она быстро воспользовалась ночной вазой, приведя себя в порядок так хорошо, как только могла без воды и тряпицы, а затем схватила одежду, натянув её через голову. После чего села на край кровати, крепко сцепила руки и посмотрела на занавеску в дверях.

— Бальдр, — позвала она; голос прозвучал тонко и натянуто. — Могу я поговорить с тобой? Пожалуйста?

Но ответа не последовало, не было и признаков движения; Джул подавила нарастающую панику и сделала еще один судорожный вдох.

— Бальдр, — позвала она, на этот раз громче. — Ты там? Там есть кто-нибудь? Эй?