Она чувствовала на себе взгляды — все три пары выжидающих глаз. О боги, ей нужно было собраться с силами, подавить страх и накатывающее отчаяние, дышать, думать.

— Гораздо лучше, спасибо, — услышала она свой дрожащий голос, когда подняла голову и устремила взгляд на расплывчатую фигуру Отто. — Приношу свои извинения, Фрэнк. Так… о чем ты говорил?

Она не смотрела на Гримарра, не могла вынести его вида, но слышала, как он говорит, в очередной раз повторяя их условия. Его голос звучал странно глухо и сдавленно, но, возможно, дело было в шуме, всё ещё стоявшем в ушах Джул, в хаосе, бушевавшем в её голове. Нужно было думать. Её сын.

Отто что-то ответил, какое-то встречное предложение, которого Джул не расслышала, и когда Гримарр промолчал, Джул вскинула подбородок, не отрывая взгляда от лица Отто.

— Прости меня, Фрэнк, — произнесла она; её голос дрогнул лишь слегка. — Но что, если я не желаю возвращаться к Астину? Могли бы мы рассмотреть другие варианты? Возможно, я могла бы остаться с тобой или уехать насовсем? Я могла бы перебраться на запад, в Осаду, или еще дальше?

Слова, слетевшие с её губ, звучали отвратительно — одинокая жизнь в чужой стране с сыном-орком стала бы самым настоящим, несомненным адом, — но что ей еще оставалось, кроме Астина, кроме Гримарра. Её пары, которого она любила, который хотел продать её…

— Мне очень жаль, Джул, — сказал Отто, и в его голосе звучало искреннее сожаление. — Но если ты действительно хочешь, чтобы у этого договора был хоть какой-то шанс, ты должна вернуться. Только так Норр согласится. Уверен, ты осознаешь, насколько сильна его воля в этом вопросе.

За его словами скрывался глубокий смысл — без сомнения, ему пришлось провести тошнотворное количество времени наедине с Астином, споря именно об этом, — и Джул с трудом сглотнула.

— Могли бы мы тогда, — произнесла она, — возможно, добавить условие… пожалуйста… что Астин не причинит вреда моему сыну?

Тишина, казалось, звенела в шатре громче любых криков, пока её наконец не нарушил медленный, усталый вздох Отто.

— Мне так жаль, Джул, — ответил он. — Но нет. Только не в том случае, если ты хочешь, чтобы Норр это принял. Он никогда не потерпит, чтобы ребенок орка родился у него под носом, даже если потом ты отдашь его обратно оркам. Да и давай будем честны, ты и сама не захочешь жить с Норром в таких условиях. Верно?

Дыхание Джул, казалось, застревало в легких, грозя вырваться наружу сдавленными, рыдающими всхлипами. И в конце концов она достигла той степени отчаяния, чтобы поднять глаза на Гримарра, на это пепельно-серое, убитое горем лицо — на орка, которого она любила, который сейчас бросал её на растерзание волкам.

— Ты позволишь Астину убить твоего сына? — услышала она свой голос; её глаза умоляли, молили, глядя в его. — Воистину, Гримарр?

Но его тяжелая челюсть была плотно сжата, руки сжаты в кулаки, глаза были потухшими и блестящими на осунувшемся, бледном лице.

— Я должен, — сказал он глухим голосом. — Я должен отдать всё, чтобы спасти своих братьев. Я должен покончить с этой бесконечной войной.

Боль вонзилась как копье прямо в грудь Джул, потому что, конечно же, Гримарр пойдет ради этого на всё, отдаст что угодно. Включая её саму и их сына, и она должна была знать, никогда не должна была дарить ему свое время, свое доверие или свое сердце. Даже… — боль срикошетила снова, на этот раз еще глубже, — даже обещанные им сорок дней были лишь ложью, чтобы выиграть время для переговоров. Вся его нежность, все его сладкие речи — всё было впустую.

— Так что скажешь, Джул? — осторожно спросил Отто. — Ты в самом деле согласна на это? Ты вернешься к Норру, чтобы дать этим оркам их мир?

Это был ужасный вопрос, который стал еще хуже от образов, внезапно пронесшихся в голове Джул. Бальдр и Драфли, Кесст и Эфтерар, Тристан, Джон и Скен, каждый проклятый орк в той горе. Их жизни, их будущее, возможно, их собственные сыновья — всё висело на волоске. Зависело от неё.

И если Джул не согласится, представится ли когда-нибудь еще такая возможность? Она знала, сколько мыслей и усилий Гримарр вложил в это, она знала, как сильно он и другие орки жаждали этого. И Гримарр собирался напасть сегодня ночью, если люди откажутся, и сколько тогда погибнет орков и людей?

И как Джул сможет жить дальше, зная, что могла это предотвратить?

— Да, — сказала она, хотя это слово было сдавленным, жалким всхлипом. — Я поеду.

Глава 29

Гримарр молча провел Джул обратно в гору, не проронив ни единого доброго слова, не говоря уже об извинениях. И, возможно, Джул следовало этого ожидать, потому что что вообще можно сказать после того, как продал свою пару и своего сына?

Сделка еще не была завершена — Отто согласился передать предложение остальным людям и пообещал настоятельно рекомендовать его от своего имени. И если бы Джул не чувствовала себя такой мертвой внутри, она могла бы порадоваться ясному предвидению Отто в этом вопросе, этому столь необходимому напоминанию о том, что в мире всё еще остались хорошие люди.

Но вместо этого была лишь эта онемевшая, тяжелая пустота, становившаяся всё тяжелее с каждым неверным шагом. Эта гора никогда не была её домом. Этому орку никогда не было до неё дела. Эти орки, что сейчас выстроились вдоль темных коридоров, глядя на проходящую мимо Джул, никогда не были её друзьями.

По крайней мере, было тихо, никаких насмешек, шепотков или смеха, и Джул шла, опустив голову, следуя за безмолвной фигурой Гримарра по коридору. В сторону его комнаты, разумеется — её, скорее всего, продержат здесь, пока люди не пришлют свой ответ, — и как только Гримарр отдернул для неё занавеску на двери, она безучастно подошла к кровати и села, опустив голову и крепко сцепив руки.

Ничего не поделаешь. Ничего не осталось. Только ждать, ждать, а затем смерть.

Гримарр всё еще не двигался, продолжая стоять посреди комнаты, и Джул слышала, как со свистом вырывается воздух из его рта. И почему он не уходил, он только делал всё хуже; столько страха и отчаяния, что Джул не знала, как это вынести.

— Мне жаль, женщина, — наконец произнес его голос, тихий и надтреснутый. — Я не желал этого делать.

Джул невольно шмыгнула носом, и когда она вытерла глаза, её рука оказалась влажной и дрожащей.

— Но ты сделал, — услышала она свой хриплый голос. — Ты планировал это с самого начала.

Он не стал отрицать, и Джул почувствовала, как подступающие рыдания поднимаются всё выше, борясь за право вырваться из горла.

— Ты мог бы, — выдавила она между судорожными вдохами, — сказать мне.

Повисла тонкая, натянутая тишина, нарушаемая лишь звуком этих тяжелых вдохов.

— Я думал, — медленно произнес он, — ты и так это поймешь. Когда люди похищают знатную особу, они часто требуют условия за её безопасное возвращение.

Обида вспыхнула с новой силой, теперь перерастая в унижение, или, возможно, в ярость.

— Да, люди, — выдавила Джул. — А вы орки. И всё это время ты твердил мне, как сильно вы отличаетесь. Но вы в точности такие же. Вы торгуете мной ради собственной выгоды, совсем как мой отец. Вы осуждали моего отца за то, что он сотворил такое с собственным ребенком, и всё же…

Она не смогла произнести эти слова вслух, но её руки потянулись к животу, беспомощно обхватив его. То, что сделал её отец, было неправильно, да, теперь она это видела — но он, по крайней мере, обсудил это с ней, спланировал вместе с ней, объяснил почему. Но это…

— Он твой сын, — услышала она свой голос, звучавший как чужой. — Я могу понять, возможно, почему ты выбросил бы меня, но ты говорил, что хочешь его. Ты говорил, что он будет капитаном после тебя. Ты говорил.

Слова звучали отчаянно, жалко, потому что, разумеется, ничего из сказанного Гримарром не было правдой. Но тогда это казалось таким настоящим, он говорил это не только словами, но и своими руками, своими прикосновениями и своими глазами.