Мой взгляд падает на новое дополнение к моему наряду. В ложбинке между ключицами покоится подвеска в форме капли, висящая на изящной золотой цепочке, звенья которой напоминают переплетенные узлы. Камень в подвеске не прозрачный, а насыщенного фиолетового цвета — оттенка, который сияет в унисон с моим платьем. Это украшение не бросается в глаза, оно скорее источает тихую роскошь, в отличие от кричащих, вычурных драгоценностей, которые обычно носят женщины из Семьи. Вот только... в нем нет абсолютно ничего «сдержанного».

Изображения этого конкретного ожерелья последние полгода мелькали повсюду. На билбордах по всему городу. В рекламе по телевизору и в соцсетях. Черт возьми, даже на прошлой неделе в новостях был целый сюжет о текущей выставке королевских драгоценностей Европы, где центральным экспонатом коллекции выступала Goccia di Luna. Лунная капля. Предоставленная музею нынешним владельцем, она представляет собой один из крупнейших чистых фиолетовых бриллиантов, изначально принадлежавших Савойскому дому. В мире известно менее двадцати таких камней. В отличие от других цветных бриллиантов, фиолетовые — самые редкие из редких и к тому же крайне хрупкие, их слишком легко повредить при огранке. Из-за этого Goccia di Luna — единственный в своем роде камень, который удалось закрепить в украшении. Это делает ожерелье практически бесценным, поскольку ему просто нет аналогов для сравнения.

И прямо сейчас оно красуется на моей шее.

— Я... я не могу это надеть, — шепчу я, не решаясь даже прикоснуться к нему.

— Тебе не нравится?

— Не нравится? — задыхаюсь я. — Я видела рекламу. И новости. Пожалуйста... Пожалуйста, сними его. Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось. Я не справлюсь, оно слишком драгоценное. Они сказали, что оно... бесценно.

— В каком-то смысле, возможно. Официальной оценки ему никогда не давали. — Его синие глаза встречаются с моими в зеркале, пока он проводит большим пальцем по нежной цепочке на моей шее. — Однако вопрос о его стоимости поднимался около трех десятилетий назад, когда оно еще принадлежало предыдущему владельцу. И ответ, как выяснилось, заключался в том, что ожерелье стоило дороже жизни его единственного ребенка.

Я в шоке отшатываюсь, натыкаясь спиной на грудь Адриано. Как вообще кто-то мог решить, что ожерелье, каким бы ценным оно ни было, стоит дороже чьей-то жизни? Тем более жизни ребенка?

— Кто был предыдущим владельцем?

В зеркале уголки губ Адриано подрагивают, складываясь в странную улыбку. — Мой отец.

Воздух вылетает из моих легких, пока я смотрю на своего мужа, и смысл его слов медленно до меня доходит.

Его отец выбрал ожерелье, а не его?

— Гости начинают съезжаться. — Его обжигающее прикосновение исчезает с моей шеи. — Нам пора идти.

Не вдаваясь в дальнейшие подробности только что сделанного откровения, он кладет ладонь мне на поясницу и направляет к двери.

— Н-но как же ожерелье? — лепечу я, пока мы идем по коридору, утопающему в цветах.

— Я заверил музей, что верну его через пару дней, чтобы они могли продолжить экспозицию до конца выставки. Если ты, конечно, не против.

— Я?

— Ну, этот оттенок фиолетового совершенно не подходит к цвету моих глаз. — Он открывает дверь, ведущую в фойе. — Эта безделушка твоя, малышка Айрис.

— Ужасное, ужасное невезение. Возмутительная халатность, — восклицает пожилой господин в коричневом костюме, хлопая Адриано по плечу. — Вы, конечно, засудите эту контору по ремонту кондиционеров. Один только моральный ущерб тянет на миллионы компенсации, вы не находите?

— Уже занимаюсь этим. — Мой муж кивает, берет с подноса проходящего мимо официанта бокал и передает его мне.

Я делаю глоток и тут же осушаю бокал до дна, почти не ощущая кисловатого вкуса лимонада. Такое чувство, будто я застряла в густом тумане и не могу найти выход. Я двигаюсь исключительно благодаря мышечной памяти, не вкладывая в действия ни капли осмысленности. Все мои умственные силы брошены на то, чтобы сдержать панику. Меня до дрожи пугает мысль, что ожерелье соскользнет с шеи и рухнет на пол. И бесценный фиолетовый бриллиант разлетится на миллион крошечных осколков. Не помогает и то, что десятки людей буквально обступили нас и пялились на мою шею, стоило нам с Адриано войти в большой зал. Их внимание лишь подстегнуло мою и без того зашкаливающую тревогу.

Бриллиантовое ожерелье приковало всеобщее внимание, но я благодарна судьбе, что вопросы о нем адресованы в основном моему мужу. Мне перепало лишь несколько дежурных комплиментов и поздравлений, которые я принимала с вежливыми, но невнятными ответами. Пересуды о нашей свадебной церемонии, а теперь и об ожерелье, начинают давить на меня, словно физическая сила. Но больше всего тянет меня вниз именно украшение на шее. Готова поклясться, что фиолетовый бриллиант весит целую тонну. Наверное, из-за той мрачной истории, которой он пропитан.

Уже некоторое время я ломаю голову над тем, что могло сделать Адриано таким безразличным и безжалостным. Что могло уничтожить в нем каждую каплю эмпатии и заботы о других людях? Думаю, сегодня вечером я нашла часть ответа. Даже не зная всех подробностей, того, что он мне рассказал, было достаточно. Отец Адриано заботился о своих деньгах больше, чем о сыне. О своем единственном сыне. Что делает с человеком подобное знание? Разве оно не замораживает его сердце вместе со всеми чувствами?

Та легкая, странная улыбка на лице Адриано, когда он делился этим фактом, до сих пор вызывает у меня мурашки. В его выражении лица не было и намека на грусть. Просто... какое-то странное веселье. Словно поступок отца не стал для него сюрпризом. Словно... это было именно то, чего он ожидал.

Боже мой! Каково это — жить, зная, что ты ничего не значишь для людей, которые должны любить тебя больше всего на свете?

— Тебе следует избавиться от него, — выпаливаю я, сглатывая подступающие слезы.

Мой муж прерывает разговор с господином в коричневом костюме на полуслове и поворачивается ко мне.

— Избавиться от чего?

Я смотрю на него, встречаясь с тем пронзительным синим взглядом, что устремлен на меня из-за стекол очков.

— Подари его музею. Пожертвуй. Отдай. Неважно. Просто... избавься от него.

Его брови ползут вверх.

— Я не имею привычки просто так избавляться от чужих вещей.

Я закусываю нижнюю губу. Меня не волнует его стоимость. Я и сама не до конца понимаю, почему это кажется таким важным, но всё внутри меня кричит, что Адриано должен избавиться от этой вещи. Я просто знаю, что он должен.

Протянув руку, я хватаю его ладонь и сжимаю.

— Пожалуйста.

— Ах, женщины. — Гортанный смех мужчины в коричневом костюме гремит между нами. — Вечно находят способ разлучить нас с нашими деньгами. Что она просит вас отдать? Картину, которая ей не нравится? Уродливый ковер, не вписывающийся в ее стиль?

— Goccia di Luna, — отвечает мой муж, и его ледяные глаза пронзают мои.

Смех мужчины переходит в почти истерический хохот.

Адриано игнорирует его.

— Но оно твое, малышка Айрис. — Он сжимает мою руку в ответ. — Единственное в своем роде. Бесценное. Зачем тебе отдавать его?

Я могла бы сказать ему правду. Могла бы признаться, что не хочу, чтобы ему напоминали о болезненном прошлом, связанном с этим ожерельем. Каким бы равнодушным он ни казался к тому, что с ним случилось, каким бы хладнокровным ни был сейчас, я уверена, что раньше он не был таким. Но... если я скажу ему это, он наверняка мне откажет. Я уверена в этом на сто процентов. Я давно пытаюсь разгадать головоломку по имени Адриано Руффо, и, хотя у меня до сих пор нет всех деталей, я начинаю видеть общую картину.

— Цвет, — говорю я вместо этого. — Он тоже не подходит к моим глазам.

Кривая улыбка приподнимает уголок его губ, на мгновение преображая выражение лица. Но она исчезает слишком быстро, чтобы я успела его прочитать. За линзами его глаза слегка прищуриваются, словно на поверхность их ледяной глубины поднимается какое-то незнакомое чувство. Он отворачивается, возобновляя разговор с мужчиной в коричневом костюме. Полагаю, колебания на фондовом рынке важнее, чем попытки принести его душе хоть немного покоя.