Не понимаю как — то ли я сама, то ли Анри раздвигает мои сомкнутые колени и удобно устраивается между ними. Он делает одно незаметное движение вперед, упираясь в меня, а потом замирает на миг, внимательно смотрит на меня, словно выжидает разрешения.

И я решаюсь. Еле заметно киваю, еще больше развожу колени, полностью открываясь перед ним. Он входит в меня с глухим стоном. Сразу, одним движением полностью заполняет, заставляет меня туго обнимать его внутри себя.

Наверное вот это и есть магия. Я почти не чувствую боли, зато есть эта горячая наполненность и желание, чтобы он продолжал. Да, нельзя, чтобы он останавливался. И я сама делаю маленькое движение ему навстречу. Еще сильней на него насаживаюсь.

Он понимает меня. Накрывает мои губы своими, уводит меня в глубокий поцелуй. Чуть подается бедрами назад и тут же вперед и снова назад и вперед. Будто раскачивает меня, дает привыкнуть к себе, чтобы двигаться яростней и резче.

Он сводит меня с ума. Раньше я никогда не думала, что можно так хотеть мужчину. Восторженно откликаться каждой клеточкой тела на его движения внутри. Оказывается, можно!

И я извиваюсь под ним, царапаю ногтями спину, притягивая его еще ближе к себе. Мне нужно, буквально физически необходимо слиться с ним полностью.

Движения Анри становятся мощными, он больше не жалеет меня, он словно властный самец берет свою самку, довольный ее согласием.

Запускает по моему телу электрические разряды удовольствия, пронзительные в начале и стихающие к концу волны. Краем улетающего от блаженства сознания я улавливаю его последние самое сильное движение. А потом он замирает, заполнив меня полностью, горячими толчками изливается внутри.

Мне хочется остановить эти мгновения навсегда. Залить янтарем и застыть в нем вот так, вдвоем. Момент какой-то почти торжественный. Только немного смешно от мысли, что ради всего этого стоило еще раз потерять девственность.

Анри первым нарушает молчание. Голос у него чуть хриплый, низкий, и каждое слово отзывается в моей груди сладким трепетом: — Я тебя люблю.

Счастливо закрываю глаза, потому что понимаю, что эти слова я буду помнить даже в старости.

Вместо ответа я тянусь к нему и целую. Медленно, долго, так, чтобы он понял, что это взаимно.

И когда он касается моих волос губами, зарывается в них носом, я всё-таки шепчу свое признание: — Я тоже тебя люблю. И всегда буду.

Он улыбается, словно всегда об этом знал. Прижимает меня крепче, ближе, будто пытается растворить меня в себе. Навсегда.

Я сижу за длинным праздничным столом, а вокруг — смех, звон бокалов, музыка, и запахи такой вкусной еды, что мне кажется, я готова снова и снова умолять Анри — тащи ещё, побольше, особенно вон того ростбифа. Но пока я всего лишь осторожно поправляю пышное платье, чтобы оно не мешало моему выдающемуся животику. По крайней мере, я надеюсь, что он огромный только с виду.

Слева от меня Анри — граф де Гастон, мой муж, опора и главный поставщик поцелуев и персиков в этом мире. Он в строгом тёмном камзоле, но воротник всё равно чуть расстёгнут — не привык он к слишком уж парадному виду. Справа ваза с цветами, которую я уже трижды придвинула к себе, чтобы они были ближе, потому что пахнут чудесно. А перед нами — виновник торжества.

Люмьер. Наш Люмьер, когда-то такой ветряной, балагур и завсегдатай всех кабаков в округе, теперь стоит рядом со своей невестой, статной, сияющей женщиной, в которую он, кажется, влюбился без памяти. И, честно сказать, я не уверена, кто сияет ярче: она от счастья, или он, от того, что наконец-то перестал бегать за всеми подряд и понял, что такое любить по-настоящему.

Поздравить его с этим событием собрался весь город, который образовался как-то сам собой недалеко от стен замка. И обитатели замка тоже тут как тут. Вон повзрослевший Чип танцует с девушкой, а вот Когсворт, который нехотя, скорее ради проформы, отбивается от пышной молодой поварихи. Думаю, тут у него особо не будет выбора, скоро и им свадьбу сыграем.

Музыка льётся плавно, гости смеются, а я украдкой глажу свой живот. Мы с Анри уже пять лет живём в замке, но скоро всё изменится. Николь, наша старшая, уже бегает где-то по залу, успешно убегая от своих нянек даже в пышном платье. Нахожу её в зале по косичкам, украшенным цветами, которые я заплела ей утром. Пять лет. Как? Я ведь помню, как держала её крошечную в руках и боялась даже дышать, чтобы не спугнуть это чудо.

И теперь вот — второй ребёнок. Пока ещё в животе, но я почти уверена, что это мальчик. Не спрашивайте, откуда я знаю — просто ощущение. Иногда я ловлю себя на том, что уже мысленно называю его Алексом. Хотя Анри всё ещё настаивает на имени Огюст, что означает “величественный”, которое, по мне, звучит слишком героически для младенца. Видимо, новообретенная графская гордость требует.

— О чём задумалась? — тихо спрашивает муж, наклоняясь ко мне. — О том, как назвать нашего сына, — отвечаю я, и он усмехается. — А если будет дочь? — Не будет, — уверенно говорю я, и он качает головой, как будто я упрямая девочка, но глаза у него тёплые, очень тёплые.

В одном дне пути от замка уже почти достроен наш собственный дом. Хотя, по правде сказать, он больше похож на замок — с башенками, балконом и садом, где я обязательно посажу розы. Нам положено родовое гнездо, так что строят его на совесть — я долго думала над планировкой, ругалась и скандалила, а теперь вот просто наблюдаю, как все делается по моему хотению.

Всё это стало возможно из-за одного сюрприза: Адам, наше бывшее Чудовище, вдруг оказался пропавшим принцем. Я в целом знала что-то такое по сказке, но семья там не упоминалась от слова совсем. Но, дело тут совсем не в этом!

Его семья, как по волшебству (но почему-то же “как”, верно?), вспомнила, что он — единственный наследник. И, в приступе благодарности за помощь, спасение или черт его знает что еще, пожаловала Анри титул графа. Мне кажется, они и сами не поняли, что произошло — волшебство подействовало как-то странно, так что они периодами выпадали из разговора, если он вдруг заходил о прошедших годах заточения Адама в замке. Они ничего не могли вспомнить и некоторые детали банально не состыковались, но этого никто, кроме нас, не замечал. Веселое было времечко, надо сказать. Но, как по волшебству, проблемы решались, люди начинали помнить что-то очень нам выгодное и вообще не вспоминать чудовище и “заброшенный замок”. В их головах принц был всегда, замок не был заброшен, а люди не исчезали (и мебелью, конечно, не становились).

Очень легко остановилась экспансия за жильем одиноких и беззащитных — граф Анри де Гастон издал указ о неприкосновенности единственного жилья, а потом серию указов о смене мелких управленцев, старост, мэров… В итоге накрыли всю шайку-лейку.

Морис остался в своем доме, жив и здоров, а потом очень удачно встретил довольно молодую вдову Анетту, с которой и живет по сей день. Премилая женщина, надо сказать, очень добрая и пошла за него еще до того, как стало ясно, кто его зять.

Детей у них нет, кроме сына Анетт от первого брака, но парню уже шестнадцать и он работает помощником кузнеца, да в его семье и живет — так удобнее. Общаемся мы часто, с внучкой они периодически нянчатся, а скоро и с внуком, видимо, будут.

Сейчас Адам учится в Королевской Академии. За эти пять лет он не просто не изменился, но как будто стал младше на вид. Мы шутим, что Волшебница решила не просто вернуть ему потерянные годы, но подкинуть еще, омолодив его на десяток. Будто та самая история про взросление наоборот с красавчиком Брэдом. Ну а что нам еще думать, если Король и Королева внезапно стали искренне считать, что их сыночку тринадцать лет? При этом жил он один в замке. Выглядел он изначально лет на двадцать, когда чары спали, но в последний раз, когда мы его видели (а было это полгода назад, когда он приезжал в замок в импровизированный отпуск) он выглядел на шестнадцать. Рослые и совсем не прыщавые, но шестнадцать. Хотя, чему тут удивляться? Ну помолодел немного, на фоне чудесных превращений обитателей замка в мебель и обратно — вообще всё нормально, никаких странностей.