— Ты его любишь? — ровно спрашивает она, будто лишившись подчистую всех эмоций.

— А ты глухая?! — я бросаю в неё обломок стебля и сама падаю за ним на пол, совершенно без сил. — Я его любила. А теперь его нет. Уже всё равно.

Я даже не успеваю встать, пошевелиться толком не успеваю, как всё вокруг вдруг взрывается ослепительным вихрем.

Свет — как солнце в полночь. Пол под ногами исчезает, стены сотрясаются. Да сам воздух трещит, будто ткань реальности рвётся на части.

Я хочу схватиться за стену, за ручку двери, но их нет. Вообще ничего нет. Я в невесомости. Всё светится, всё горит, всё кричит.

И я, в этой ярости, в этой боли, тоже кричу, пока сознание меня не покидает.

Что ж. Думается мне, это было хорошее приключение.

А теперь пора на покой.

Что сказать, видимо на покой мне всё еще рано, потому что я открываю глаза и понимаю, что переместилась всё на ту же кухню.

Как? Что вообще сейчас было?

Сначала я умерла, потом стала Бэлль, потом… Потом умер Анри. Я кричала, бросала в Волшебницу растерзанную розу и оскорбления, а потом всё взорвалось. Почему я тогда здесь?

Я вижу тот же замок. Всё на месте — стены, витражи, даже ступеньки у лестницы те же, но будто новее, и не скрипят по-прежнему, а как будто их только что переложили. Будто замок вообще перестроили только что, но сделав его ровно таким, каким он был всё то время. Просто… Всё стало новым, светлым, никакой пыли или потеков на потолке. И воздух другой. И свет какой-то более мягкий, более желтый, дневной, льется откуда-то сверху. И... голоса.

Я как после контузии, не могу поймать мысли, не могу понять, что и как делать, так что просто бестолково поворачиваю голову и осматриваюсь.

Люди. Много людей, которых я вижу в первый раз. Мужчины, женщины, кто-то совсем молодой, кто-то старше, кто-то обнимается, смеется, а кто-то вообще плачет.

Кто-то из них просто стоит в изумлении, глядя на собственные руки, будто впервые их видит. На них ливреи, передники, просто старомодные костюмы, хотя уж кому-кому говорить о старомодности. И у всех одно и то же выражение на лицах: потрясение, радость, неуверенность.

И вдруг я перевожу взгляд туда, где лежал Анри и понимаю, что всё как-то не так. Всё в той же окровавленной рубашке, с растрепанными волосами, он, только что безжизненный, вдруг делает глубокий вдох, а потом просто садится на пол среди всей этой суматохи. Оглядывается, как будто не верит, что дышит. Ищет меня.

— Анри! — я бросаюсь к нему на шею, проезжаясь коленями по полу, как футблисты прокатываются по траве на стадионе, забив гол. Я часто видела такое по телевизору, но уж точно не думала повторять… Мы сталкиваемся в объятии, секунда — и его губы на моих, такие горячие, живые, настойчивые. И я смеюсь сквозь слёзы, не выпуская его из железного захвата.

— Ты жив! Ты жив, понимаешь? — я целую его в шею, в щёки, в лоб, потом шлепаю по груди, забывая, что там была рана. — Дурак! Не смей меня так пугать! И если ты вот так оставишь меня еще раз, я тебя из-под земли, с того света достану и опять прибью, своими руками, понял?!

— Ты вроде так и сделала, — хмыкает он. — Но еще раз убивать меня не надо. Я еще жениться на тебе планирую и детей заделать, поняла?

Я смеюсь и киваю. Да, это и в моих планах есть, теперь я это знаю. Я хочу свадьбу, хочу этого мужчину себе и детей от него. Как минимум двоих.

— Ты вроде больше не ранен? Ничего не болит? — я ощупываю его всего, прерываясь только на то, чтобы поцеловать.

— Похоже, я совершенно здоров, — выдыхает Анри и обнимает меня так, будто это мы спасли весь мир. Может, так и есть.

Потом я вспоминаю, что мы тут не одни и оборачиваюсь. Люди всё ещё здесь, шум и гам возвращается, и высокий, стройный мужчина выходит вперёд.

— Люмьер, — представляется он, склоняя голову. — Простите, мадемуазель, мне немного неудобно. При нашей прошлой встрече я был… канделябром.

Я моргаю.

Рядом кланяется низенький, пухлый господин с идеально уложенными усами и голосом, который я бы узнала даже во сне.

— Когсворт, к вашим услугам, мадемуазель. И да, теперь у меня снова две ноги.

Господи, я почти не верю! Следом выходит пышная женщина с улыбкой, как у доброй феи, и говорит:

— А я — Миссис Инкерим. Повариха. Главная по кухне, — мягко улыбается она, и тут к ней подбегает мальчишка лет семи-восьми с торчащими вихрами. — А это Чип. Да-да, тот самый.

— Вы все… — я оглядываюсь. — Вы все теперь люди!

Боже мой, я даже не представляла, как они выглядели, когда были сами собой и вот…

И вдруг из-за открытых дверей с улицы на кухню врывается высокий молодой человек. Светлые волосы, синяя куртка, рубашка слегка порвана. И в его глазах я узнаю что-то знакомое. Глубокое, растерянное, но очень человеческое. Ему лет двадцать на вид, выглядит значительно младше Анри, хоть в ширине плеч ему и не уступает. Ну надо же, я почти угадала с подростком.

— Все тут, — говорит он, останавливаясь. — Не может быть!

Он буквально бежит к людям и обнимает Люмьера, а потом и Когсворта, подбрасывает в воздух Чипа и очень широко улыбается.

— Человеком ты смотришься получше, — мягко улыбается Анри. — Но манеры у тебя чудовищные.

— А ты значительно лучше выглядишь, когда жив, — хмыкает в ответ Адам. — Давай, не пугай свою невесту.

— А где нападавшие? — растерянно спрашиваю я, вспомнив вдруг, что у нас тут шла самая настоящая битва.

— Нападавшие просто остановились, — отвечает Адам. — Как будто кто-то выключил в них ярость и память заодно. Они начали озираться, переглядываться, а потом просто пошли домой. Один даже зевнул.

— Волшебница, — тихо говорю я. — Это была она. Видимо, решила помочь нам немного.

Адам кивает, а потом щурится и смотрит на меня.

— Но как же проклятие, Бэлль? Его должна была снять любовь. Разве не так?

— Она его и сняла, мне кажется, — говорю я. — Только любовь не к тебе, Адам, а к Анри. Хотя ты всё равно молодец.

— Чем это я вдруг молодец? — хмыкает он. — Странно слышать. Всё время на меня ругалась, значит, а теперь вот хвалишь.

— Ты пошёл защищать нас. Замок, людей. Не прятался, а вырос и взял на себя ответственность. Может быть, это вообще ты снял проклятье. Это ведь и была твоя любовь к своему дому и всем его обитателям. Ну, не романтическая, но вообще-то самая настоящая. Ну, знаешь, ответственность, самопожертвование.

Все смотрят на меня чуть озадаченно, но улыбаются. Думаю, сейчас никому нет дела, что именно привело к тому, что проклятие снято. Важно, что это случилось.

— И что теперь будем делать? — спрашивает Адам.

Анри пожимает плечами, всё ещё не выпуская мою руку.

— Мы будем просто жить, — говорю я.

— Надо разобраться с людьми, с запасами, понять, что происходит в городе, — начинает Адам.

— Да, а еще определиться, где именно мы с тобой будем жить и кто угрожал твоему отцу, а еще…

Но я останавливаю его, становясь на носочки и целомудренно целуя в губы. Пока — целомудренно.

— Сегодня мы с вами будем просто отмечать. Пусть мир подождет до завтра, ладно?

С этим никто решает не спорить.

Этим вечером замок празднует. Горят огни, обитатели замка, которых обнаруживается не меньше сотни, отмечают новое начало своей жизни.

— Но Адам, почему я не видела их всё это время? Оказывается, у нас тут было значительно больше людей! Даже подумать страшно, — восклицаю я.

— Думаю, многие успели утратить разум и человеческие черты, превратившись в настоящую мебель и утварь. Но пока в ком-то еще теплилась жизнь, надежда оставалась, — говорит он тихо, задумчиво.

— Да уж. И вот так внезапно проклятье было снято разом со всех, — пожимаю плечами я.

— Это же чудесная новость, согласись, Бэлль? — улыбается Чудовище в ответ.

— Эй, красавец, держись подальше от моей невесты, — хмурится Анри, но я вижу, что это он не серьезно.