Так или иначе, надо это обдумать. События все-таки перекликаются.

Очередное утро начинается с сырости — не в душе, в буквальном смысле. Большую часть недели шли дожди.

Всё в замке отсырело, простыни липнут к коже, в коридорах пахнет какой-то… тиной, мокрым камнем и немного плесенью. И надо бы как-то это решать, возможно топить или чинить остекление. Но надо ли, если через год я стану мебелью. Я не буду ни есть, ни чувствовать холода, ха-ха.

Так, долой черный юмор. У меня тут еще письмо. Всё еще.

Я читаю его второй день подряд — так, будто от этого изменится смысл. Морис, папа Бэлль, пишет коротко и чётко: мастерская закрылась, хозяин исчез, приходят странные люди, спрашивают о нём, обо мне. Один был в форме.

Я пока не решаюсь отвечать. Не знаю, что сказать. Что я живу в замке, где всё скрипит, как старый чемодан? Где мебель разговаривает? Где… ну ладно, об этом Морису точно не нужно знать. Он видел, что со мной все в порядке и этого достаточно. Но понять бы, что там происходит.

Я кладу письмо обратно в ящик, обещая подумать над этим и выхожу из кухни. И сталкиваюсь с запахом. Точнее, с ЗАПАХОМ. Он такой плотный, что им можно подпирать двери. Мокрая шерсть, старая обувь, будто псина под дождь попала.

Я уже знаю, кто это. Не успеваю даже вдохнуть по-человечески, как он появляется в проёме.

— Ты опять здесь, — рычит Чудовище. О, поглядите-ка, обиженка вернулась в плохом настроении.

— А ты явно не мылся, — отвечаю я, затыкая нос рукавом.

Он моргает. Один глаз чуть прищурен, другой приоткрыт — вечно перекошенный от недовольства, как у подростка, которому велели вынести мусор.

— Я не обязан, — бубнит он.

— Обязан, — парирую я. — Пахнешь так, что мухи сбиваются в кружок и молятся. Я проснулась от того, что одна билась о потолок, чтобы наконец сдохнуть.

Он замирает. Потом фыркает. Потом нюхает себя. И… отшатывается.

— Это всё из-за тебя!

— Ну конечно, я и дождь вызвала, чтобы ты замок провонял, — говорю я. — А вообще, знаешь, что делают с животными, если они не следят за гигиеной?

Он буквально взрывается от ярости и орёт, как резанный.

— Я не животное!

Даже волосы назад отбросило, как от сквозняка. Надо же, сила голоса!

— Тем не менее, ты зарос шерстью. Так вот, брить их начинают, — заявляю я с нажимом. — А ты точно не хочешь, чтобы я притащила ножницы и начала тебя вычёсывать. Думаю, с тебя бы слетело поллица. Или шерсть с ушами.

Он тут же теряется и мотает головой, шевеля ушами. Это выглядит даже забавно. Только что был грозный и злой, теперь растерянный.

Он вообще больше похож на большого, ворчливого подростка, чем на кого-то пугающего. Ему бы пижаму и мультики.

— Я не знаю, как, — бормочет он наконец. Тихо, почти неслышно.

— Что — как?

— Мыться, — моргает он. — Там в купальне... странно. И скользко. И всё мокро.

И я вдруг понимаю: он правда не умеет. То есть он, возможно, когда-то умел — но давно. Очень давно. А потом… потом стал вот этим. И теперь всё заново. Помню, я тратила час на мытье головы, когда отрастила длинные волосы. А тут везде — длинные волосы. Но, погодите-ка. Как же он не мылся все эти дофига лет? Иди это Волшебница тоже держала под контролем, как еду, а потом все отозвала, когда рассердилась? Пфффф. Ладно, не так важно, но с запахом мокрой псины я смириться не могу. Никак.

— Ладно, давай так, — говорю я. — Я покажу, где что лежит, чем пользоваться и как. А ты дальше сам.

Он кивает — с тем видом, как будто я его только что приговорила к пытке. Ну, может, немного и приговорила.

В купальне пахнет каменной прохладой и влажным полотном. Я показываю, где мыло, где таз, где ведро. Он стоит на пороге, переминается с лапы на лапу.

— Я оставлю тебе три ведра с горячей водой, а потом тебе принесут еще пару ведер. Плескай на себя, не бойся, — говорю я. — И вот, тебе мыло с ромашкой. Я проверяла — шерсть не облезет.

— Ты уверена?

— Ну, если облезет — проще будет тебя вычесывать.

Он рычит, а я быстренько выскальзываю за дверь.

Не менее, чем через час я слышу, как он вываливается в коридор — мокрый, всклокоченный и обернутый в полотенца. Пахнет в этот раз нормально. Ура, мы не задохнемся.

Я делаю вид, что не замечаю. Он делает вид, что всё это было по его доброй воле. Ну, видимо, ему надо сохранить лицо, так что мешать не буду.

Но в голове у меня всё тот же вопрос: что происходит в городе?

И как долго я ещё смогу быть здесь — между полками, между письмами, между запахом мыла и тревожной тишиной?

Завтра надо поговорить с Гастоном, когда он придет. А я надеюсь, что он придет, потому что обещал раз в неделю и неделя эта уже прошла. Я честно пытаюсь не думать о том, что хочу его увидеть. Просто… Просто мне нужны новости. И я их получу. Очень осторожно.

Скорее бы завтра!

Утро снова серое, но на этот раз я к этому готова и настроение у меня приподнятое. Шаль, сапоги, даже чай с ромашкой — всё приготовлено заранее. Чип с утра пораньше спрашивал, “будет ли капитан”, и я, сама не зная почему, сказала: “надеюсь”.

Я стою у ворот уже минут пятнадцать, делая вид, что смотрю на тропу. На самом деле я прислушиваюсь — к топоту, к голосам, к чему угодно. Тревожное письмо от Мориса с каждым часом давит на меня всё сильнее.

И вот, наконец, он появляется из-за поворота дороги. Без плаща, в серой рубахе, у которой высоко засучены рукава. В руках у него опять корзина. Я едва не усмехаюсь: ещё немного, и у нас тут будет товарообмен через плетёные изделия. Но мысль о том, что он обо мне заботится неожиданно откликается теплом где-то внутри. Заботится. Обо мне. А ведь Бэлль его отшила и вообще вела себя, кажется, не очень хорошо.

— Доброе утро, — говорит он с лёгкой улыбкой. — Обещал — пришёл.

— Вижу. Какой ты пунктуальный, — отвечаю я, чуть приподнимая подбородок. Не потому что важничаю, а потому что иначе моя улыбка будет слишком широкой и довольной.

— А ты ждала?

И тут тоже скрывается неуверенность, хоть покерфейс он явно тренировал не один год. Надо же, я заставляю его нервничать!

— Я… рассчитывала, — поправляю я.

Он протягивает мне корзину — снова еда. Картошка, немного яблок, и что-то, завернутое в ткань. Я благодарю, приглашаю внутрь, и, как ни странно, Анри соглашается. Замок будто замирает, когда мы входим: двери не скрипят, лестница не гудит, Чудовище не рычит откуда-нибудь из-за угла. Всё как-то… подозрительно спокойно.

На кухне я сразу ставлю воду. Ставлю чайник, потому что кофе в этом мире пить невозможно, да это и не кофе, похоже на какой-то горький цикорий. Заставить себя это пить мне не удалось, так что здоровее буду. Ну, а больше у меня почти ничего и нет. Печь еле греет, снова влажно, снова сырость. Но и это не испортит мне настроение.

— Как в городе? — спрашиваю я между делом, будто речь идёт о погоде.

— Неспокойно, — отвечает он прямо. — Слухи какие-то ходят. Говорят, что земли начали забирать. У кого семья уехала, у кого наследников нет. Появился новый чиновник, ревизии устраивает. Ходят, считают, дома описывают. Всё по закону, не придраться, но люди тревожатся. Раньше не всплывали никакие долги, а тут вдруг...

Я напрягаюсь.

— А стража?

— Мы своё делаем, но приказы идут сверху. Мы тут, по сути, просто наблюдаем. Хотя я кое-кому в ухо уже нашептал, чтобы не лезли, куда не просят. И присматривали.

Он говорит это небрежно, но я ловлю в его голосе сталь. Анри де Гастон явно знает, как разговаривать так, чтобы его слушали.

— Тебя что-то тревожит? — вдруг спрашивает он.

Я почти роняю чашку, но вовремя подхватываю и хмурюсь, как будто вопрос слишком личный. Хотя, я же хотела узнать, что там происходит, так что была готова, что это будет диалог, а не монолог.

— Ничего конкретного. Просто… всё это странно. И не хочется, чтобы кого-то обидели зря. Например, стариков вроде Мориса.