— Спасибо, — тихо говорю.

Она останавливается, наклоняется, словно кланяется.

— Пожалуйста, — шепчет она, а потом быстро вылетает за дверь

Надо же, то есть она и говорить может? Или вдруг смогла? Непонятно.

Я выхожу из спальни, всё ещё пахнущей мыльной водой и старым деревом, вслед за метелкой и, собираясь повернуть за угол, слышу странный детский голос.

— Осторожнее! Там ступенька!

Я вздрагиваю и ищу источник звука, когда вдруг глаза находят странное. На нижней ступеньке сидит чашка.

Да, самая настоящая чашка. Керамическая, с отбитым краешком и смешными глазами. Она дёргает своей ручкой, как будто рукой машет. Кажется, что-то было такое в мультфильме, но я никак не могу вспомнить детали…

— Это ты разговариваешь? — переспрашиваю я, хотя и так уже знаю ответ.

— Конечно! — радостно отвечает чашка. — Я Чип! Ну, потому что… — он поворачивается, показывая трещинку сбоку, — …ну, ты поняла. Это давно было. Я с этим живу.

Я не могу не улыбнуться. Мир рушится, скала, кома, заклятия, Чудовище, побег из окна — а я разговариваю с фарфоровой посудой. И, что пугает больше всего, это кажется уже почти нормальным.

— А ты кто? — спрашивает Чип, прыгая вниз и катясь рядом со мной.

— Бэлль. Я здесь… ну, временно. Надеюсь, — пожимаю плечами.

— Эх. Ну… А пока ты тут, мы же можем дружить? Ну… Временно.

Я хмыкаю и киваю, и чашечка подпрыгивает в воздухе. А потом лукаво подмигивает.

— Пойдем, что покажу! — восклицает Чип и подпрыгивает опять. Выглядит это опасно, но, видимо, он так привык.

Он ведёт меня куда-то — катится по ковру, подпрыгивая на неровностях. Коридор переходит в более светлый холл, двери высокие, дубовые, и тут он замирает.

— Вот, — шепчет. — Только не пугайся, она громкая.

— Кто «она»?

— Лоренция. Гардероб.

Я даже не успеваю ничего спросить, как створки шкафа распахиваются с грохотом, и голос — оперный, почти театральный — раздаётся откуда-то из глубины:

— Оооо! Прелесть моя! Новая! Живая! С руками! С глазами! Заходи, заходи, душа моя, я вся дрожу от предвкушения!

Передо мной — огромный шкаф, резной, с фигурками по краям, и слегка перекоштой дверцей. Внутри — ряды платьев, корсетов, плащей, и всё это слегка шевелится, как будто дышит. Из шкафа выглядывает — да, именно выглядывает — улыбающееся лицо, вырезанное в древесине.

— Я Лоренция, милая. Главная по стилю, по драме и по утешению. Давай-ка снимем это ужасное! Что за платье? Так грустное! Но, Бог мой, как в этом можно грустить достойно? Грустить нужно в шикарных туалетах!

Она мгновенно выволакивает наружу охапку платьев. Пыль разлетается по комнате, я чихаю, и слышу, как Чип сдавленно смеётся в углу.

— Я просто хотела осмотреться… — начинаю, но Лоренция уже не остановить.

— Осмотреться? В чём? В этом унынии? Нет, нет, детка. Вот! Бледно-сиреневое. Или алое, как удар сердца! Надень это — и всё станет яснее!

— Может, попозже, — осторожно отступаю я. — Мне бы сначала понять, что тут происходит.

Лоренция смягчается. Дверца захлопывается, потом снова приоткрывается чуть-чуть.

— Здесь… многое затянуто. Как платье, которое слишком долго висело на вешалке. Всё ждёт. Мы — ждём. А теперь ты пришла. Значит, начнётся что-то новое. Или, может, завершится старое.

Я не знаю, что ответить на этот несвязный поток речи. Лоренция разговаривает очень… поэтично. Я бы сказала, слишком. Но я примерно и так понимаю, что во мне уже увидели спасительницу, которая сейчас решит их проблему, расколдует замок, обитателей и, конечно, Чудовище. Только я пока не понимаю, с чего вообще начать.

Чип очень вовремя подпрыгивает ко мне.

— Пошли на кухню? — предлагает он задорно. — Там есть чай. И плюшки. Лоренция не ест, как и мы, но ты ведь можешь.

— Вы — кто? — уточняю я осторожно.

— Мы все, — говорит он тихо, ничего этим для меня не объяснив.

Я бросаю последний взгляд на пыльную комнату, платье в сиреневых складках, шепчущую Лоренцию, которая, кажется, разговаривает с собственной зеркальной дверцей.

И иду за Чипом.

Конечно, после встречи с Чипом и Лоренцией замок начинает ощущаться уже не как ловушка, а как странный, оживший театр. Каждая комната это сцена, каждый предмет — самый настоящий актёр. Я иду по коридорам медленно, стараясь не наступать на старые, потрескавшиеся плитки, сама не знаю почему.

— Хочешь посмотреть столовую? — спрашивает Чип, скача рядом со мной. — Она интересная.

Я, конечно, киваю и вскоре понимаю, что интересная — это мягко сказано. Двери в столовую высокие, с бронзовыми ручками в виде грифонов. Я толкаю одну — она с трудом поддаётся, издавая такой протяжный стон, что мне чудится, что ей в самом деле больно от того, что её трогают.

Внутри полумрак, пахнет чем-то сдобным и копчёным. Столы накрыты белыми скатертями, хоть при ближайшем рассмотрении я замечаю пыль. Канделябры потемнели, вино в бутылках запечатано и покрыто пылью, запустение видно невооруженным глазом.

Я прохожу внутрь и вдруг слышу:

— Ах! Госпожа в столовой! Надо навести настроение!

Голос лёгкий, как пузырь шампанского, с едва уловимым французским акцентом. Такой чудесный, легкий акцент, надо же.

Из-за вазы с фруктами выпрыгивает подсвечник. Высокий, изящный, с загнутыми рожками, на которых горят настоящие огоньки. Он делает реверанс, покачиваясь на ножке-подставке, и озаряет комнату мягким золотистым светом.

— Enchanté! — говорит он, кланяясь. — Я Люмьер, к вашим услугам! Свет — моё призвание, обаяние — моё оружие. Добро пожаловать в сердце замка, мадам. О, врочем, нет! Мадемуазель! Я ведь прав?

Я смеюсь. Он и правда очарователен.

— Правы. Но, Люмьер, вы горите, — говорю я, посмеиваясь. — Всегда, когда дама в комнате, — подмигивает Люмьер. — Ну а кто же ещё придаст вечеру нужный блеск?

— Люмьер! — строго окликает кто-то сбоку. — Что вы опять устраиваете за балаган?

Из-за сервировочного стола выходит нечто строгое, круглое и стук-стук — абсолютно недовольное. Это часы. Высокие, с тяжелым маятником, шестеренками под крышкой-животом, усами и потрясающе надменным выражением деревянного лица.

— Прошу прощения, — говорит он, кланяясь чуть скованно и как-то нехотя. — Я Когсворт. Мажордом. По совместительству — часы. Прошу соблюдать в этом зале порядок, приличие и… хм… дисциплину.

— Он просто боится опоздать к ужину, — усмехается Люмьер. — А ужин мы готовим особенный! Ах, мадам, вы даже не представляете, чего мы лишились за все эти годы — разговоров, гостей, пиршеств…

— Простите, — говорю я, стараясь не перебивать, но голос звучит мягко. — Вы все… вы же не всегда были такими?

Люмьер и Когсворт переглядываются. Пламя на подсвечнике чуть приглушается. Когсворт тяжело вздыхает, маятник качается медленнее.

— Нет, конечно, нет, — говорит Люмьер. — Когда-то мы были людьми. И замок был живым. Ну, то есть… Вы понимаете. А потом всё изменилось.

— Это из-за Чудовища?

— Мсье, — поправляет Когсворт строго, — Его Высочество.

Люмьер мягко кивает.

— На нас всех было наложено… проклятие. Прекрасное снаружи стало ужасным внутри, а душа замка — вот она теперь, в каждом из нас. Мы… застряли. Ждём чего-то. Чуда, развязки, любви, возможно. Честно говоря, уже чего угодно.

— И вы, мадемуазель, — добавляет Когсворт, — появились неожиданно. Сначала мы думали — новое проклятье. Или беда. Но, может, вы — наш новый шанс?

Я молчу, задумываюсь. Да, вот и подтверждение тому, о чем я думала. Мебель и посуда — люди, которых заколдовали. Я в сказе. И, насколько я помню, чтобы проклятье снять Красавица должна была влюбиться в Чудовище. Еще и взаимно. Хм.

Люмьер замечает мое замешательство и улыбается, слегка склонив огонёк.

— Не думайте слишком много, ma chère. Сейчас — ужин. После ужина всё покажется яснее.

И правда. Спустя полчаса я сижу одна за длинным столом, едва касаясь вилкой аккуратных порций: свежая, хоть и немного суховатая булочка, сыр, нарезанный аккуратными ломтиками, паштет, горячая каша с ломтями мяса и фрукты. Откуда всё это взялось в замке, где каждый угол пылью дышит, — загадка. Но еда настоящая. Тёплая. Сытная. Удивительно вкусная.